Император Святой Руси полностью

Королевские титулы мыслились в Москве в духе европейской межгосударственной иерархии как более низкие, чем цесарские, а следовательно, несопоставимо (через два уровня) более низкие, чем царский. Имперский титул цесаря с 1530 г. был выборным, что закреплялось в официальной документации и не противоречило самосознанию Габсбургов. В Москве выборную власть считали по определению вторичной и происходящей не от Бога, а по «многомятежному человеческому хотению». Вероятно, этим следует объяснить тот факт, что в Москве в правление Ивана Грозного за императорами Священной Римской империи закрепился столь низкий в российской иерархии «польский» цесарский вариант огласовки титула императора вместо «царского». Королевские титулы также делились на «прирожденные» и «выборные» королевства. Равенство прирожденных королей с выборными рассматривалось в Москве как в своем роде местническая «потерька» первых перед вторыми. Ягеллоны были унижены уже в «Сказании о князьях владимирских» легендой об их происхождении от литовского конюха. Шведские короли из династии Ваза своим равенством с другими королями унижали их, поскольку были «молодым» (недавним) королевским родом, и для царя инвективы в адрес Эрика XIV и Юхана III были не упражнением в нецензурной лексике, а еще одним способом возвыситься над соперником и над признавшими его достоинство более родовитыми правителями (теми же Ягеллонами и датскими королями). Англия управлялась долгое время королем-женщиной, что в Москве приняли как повод отказать в королевском титуле. Официально Елизавету Тюдор титуловали в Москве только «королевной» (царь попытался даже нанести в ее адрес несколько риторических уколов, однако несравненно менее острых, чем в адрес шведских Ваза). При этом сама Елизавета I была заинтересована в союзнических отношениях с Россией и уже в начале 1560‑х гг. с легкостью признала имперский титул Ивана IV, не придавая титульной войне никакого значения и относясь со сдержанной иронией к титулу «королевны», который для нее мог быть выражением ее официального титула королевы-девы. Европейские герцоги и иные правители, как правило, воспринимались в Москве как князья, а эрцгерцоги – «арцыкнязья». На этом фоне особое внимание уделялось в Посольском приказе тому, чтобы великокняжеский титул московских государей не переводился на «немецкие» языки как эрцгерцогский.

В начале Ливонской войны Иван IV решился еще на два демарша – во-первых, в начале 1560 г. он попытался не титуловать Фердинанда I «цесарем», оставшись таким образом формально единственным христианским правителем. Показательно, что в том же году царь усиленно задабривал Сулеймана Великолепного, доказывая ему свое дружелюбие и, по сути, выдав ему на поругание трех ключевых советников, которые будто бы портили отношения между Портой и Москвой (А. Ф. Адашев, И. М. Висковатый и И. В. Шереметев Большой попали в опалу). Во-вторых, вскоре после этого, в 1561 г. на приеме послов Сигизмунда II Августа зазвучала легенда о Прусе, брате императора Октавиана Августа, ранее никогда не использовавшаяся на этом направлении. Это был скандальный шаг, потребовавший со стороны короля ответного демарша (им стало прибавление титула «Севаст»). Судя по всему, две эти новации были тесно связаны с третьей – в Москве около того же 1561 г. на основе подлинного послания Иоасафа II сфабриковали, по сути, апокрифический ответ константинопольского патриарха царю, включив в него признание обретенного посредством венчания царского титула. Этого признания в греческом тексте нет, а следы фабрикации очевидны в подготовительном варианте русского перевода[630].

На рубеже 1560–1570‑х гг. произошли катастрофические – хотя отчасти ожидавшиеся – события в европейской династической политике, отразившиеся на заявлениях Ивана Грозного. В Шведском королевстве произошел государственный переворот и был свергнут Эрик XIV, а в Речи Посполитой умер, не оставив потомства, Сигизмунд II Август. В Москве то и другое вызвало стремительный рост амбиций в отношении обоих королевств-соперников. Имя Пруса без подсчета числа поколений прозвучало еще в письме князя М. И. Воротынского (написанном при вероятном участии Ивана Грозного) Г. А. Ходкевичу и Сигизмунду II Августу от 15 июля 1567 г.[631] Царь был твердо убежден, что его власть выше избираемой королевской власти в Короне Польской, а Великое княжество Литовское, согласно этим же письмам, царь ни во что не ставил по сравнению со своей властью и допускал правление в нем любого из своих первых бояр из рода Гедиминовичей. В те же дни, 20 июля 1567 г., ганзейский представитель Фейт Зенг льстиво напоминал царю, что тот – немец[632]. На свадьбе герцога Магнуса в 1570 г. Иван Грозный объявил себя «германского происхождения и саксонской крови», а наследникам Магнуса и княжны Марии Старицкой обещал российский трон после своей смерти, в обход обоих своих сыновей[633].