Король и его соавторы прочитывают слова Ивана Грозного как этногенетическую доктрину происхождения «народа от Пруса». Ни в «Сказании о князьях владимирских», ни в посланиях Ивана IV такого акцента нет. Кроме того, Стефан Баторий прямо связывает образ Пруса с идеей расширения государства, алчностью царя до чужих земель и чужого государства и с посягательством на сам суверенитет короля. Прус, любой другой «брат Августа», родство царя с этим братом в 14‑м колене – не более чем овеществленное притязание, вымышленное «право» московской власти на Корону Польскую и Великое княжество Литовское. Московская историческая легенда получила в восприятии короля Стефана и его окружения новое осмысление, воплощая не имперскую идею как таковую, а имперские амбиции благодаря ложно понятому римскому родословию и желанию царя обрести родословное и «народное» право на польско-литовский престол. Пруссия была при этом единым узлом соединена с Жмудью, а образ Пруса – с захватническими планами московитов в отношении Ливонии, Пруссии и Великого княжества Литовского:
Но если захочешь лучше в этом разобраться, поищешь и найдешь в своих и своих предков записях далеко от границ Прусских и Жмудских, ближе к Москве за Смоленском и иными замками границы с Великим княжеством Литовским, границы установленные и на вечность утвержденные присягами твоими и нашими предками.
Высокомерие царя, оскорбления королевского достоинства и нарушение территориальной целостности Речи Посполитой, в том числе за счет географических подтасовок, увязано в послании Стефана Батория с легендой о происхождении великого князя от Пруса. Уже на пути к Полоцку в июле 1579 г. король подписывает эдикт, в котором звучит подробный рассказ о возникновении конфликта. Среди прочего Московит
