Документы в руках московских послов призваны были доказать права Москвы только на Ливонию. На удостоверение в Речь Посполитую после московских переговоров с посольством Крыйского были отправлены списки договоров Василия II и Ивана III с Ливонией и список с договора 1503 г. Позднее, в июне 1581 г., царь предписывал послам О. М. Пушкину «со товарищи» ссылаться на списки грамот «ливонских немець» «с ноугороцкими и псковскими наместники» «да список з грамоты пруского князя Олбрехта». В Москве были готовы к тому, чтобы отвечать на недоверчивое отношение к двум грамотам, которые могли быть расценены как признак суверенитета Ливонии в отношении с Москвой. На это готовился ответ, что будто бы в правление Василия III «добили челом Юрьевская держава» псковскому наместнику московского государя и псковским посадникам, а псковские посадники приехали с челобитьем к его новгородским наместникам, уверяя в соблюдении старины и выплате «даней и залогов государей наших прежних на Лифлянской земле». Послы должны были сослаться на установление даннических отношений Ливонии – при посредничестве Пскова и Новгорода – с предком Ивана Грозного Ярославом Мудрым 581 год назад, то есть в 1000 г., когда Ярослав Владимирович был на княжении в Новгороде и, согласно московским выкладкам, «в свое имя» поставил в Ливонии город Юрьев[678]. Эта дата на три десятилетия отличалась от принятой в русском летописании. Зато в Степенной книге Юрьев помещен «в пределех» Пскова в Чудской земле, а не в Ливонии[679].
Договорная грамота Василия III с магистром, архиепископом рижским и епископами должна была также служить для обоснования прав Москвы, причем только тем, что подкрепляла на дипломатическом уровне требование, чтобы
«маистр ливонской, и арцыбискуп рижской, и бискупы, и вся земля Лифлянская от литовского короля отстали, и вперед им от государя нашего отчин к великому князю литовскому не приставати никоторою хитростию по их крестному целованю». Логика была такова: Ливонии были прощены проступки перед Иваном III «что были пристали к литовскому королю», а поскольку они били челом о прощении и обещали, что «вперед им х королю не приставать никоторыми обычаи», следовательно, были вотчиной московских государей до того «за много лет»[680].
Для Ивана Грозного фактом становилось любое высказывание, осененное его предшественниками, традицией и самим дипломатическим ритуалом[681]. Однако аргументы звучали крайне шатко. Доказать исконное подданство Ливонии Москве, имея в руках договоры, в которых факт челобитья не был очевиден, было невозможно.
При этом московско-ливонские договоры в посланиях царя не связывались с легендой о происхождении русских государей от Пруса. Легитимность власти Москвы в обоих случаях имела несходные обоснования и, можно полагать, несходные цели. В отношении Ливонии речь шла о территориальной экспансии, тогда как Прус был лишь обоснованием имперского происхождения московских государей.
Попытка противопоставить Пруссию Ливонии была последним усилием, которое предпринял Иван Грозный, чтобы перетянуть прошлое на свою сторону. Однако исторические экскурсы Москвы были беспомощны: противник не признавал ни спорных титулов Ивана Грозного, ни древних прав московских государей, ни легендарных царственных предков великих князей, – и оценивал все подобные темы как затягивание переговоров. 15 июля 1581 г. королевский дворянин К. Держек принес королю в Полоцк составленное 29 июня письмо от Ивана Грозного, которое в своем ответе король называл «быстрым, фалшивым и непристойным». В этом послании Ивана IV ссылки на прошлое уже не столь язвительны, как в предыдущих тирадах царя. Например, королю предложено проверить хроники и грамоты и удостовериться, что польские и литовские монархи никогда не владели Ливонией, а Пруссия является независимым государством, чьи правители в ленной зависимости от короля. Военные действия самого Стефана Батория против Гданьска сопоставлены с военными действиями московских войск против Ливонии. А то, что ливонские изменники нашли приют у польских королей, не отменяет самой измены[682].
