Стефан Баторий и его окружение объединили две нити в претензиях Москвы, которые в текстах противника прямо между собой не были связаны. Развенчание легенды о происхождении русских великих князей от Пруса в королевском послании сопровождается разоблачением программы захвата Речи Посполитой. Пруссия и Жмудь для короля выступают обозначениями (метонимиями) всей Речи Посполитой. Ливонский, Прусский (и Хелминский) вопросы решались королем в одной связке и со ссылкой на право, полученное крестоносцами впервые от Конрада Мазовецкого на занятие, помимо Ливонии, «земли Хелменское и Прусское»[688]. Сравнение польских прав на Пруссию с московскими правами на Ливонию обращено в конечном счете против Москвы, так как Иван IV не мог предъявить никаких документов, которые бы подтверждали обязательства («обовязки») Ливонии в отношении его предков[689]. Московские князья и не могли претендовать на эти земли, поскольку всего столетие назад не имели с ними общей границы, Новгород и Псков были самостоятельными государствами, согласно королевскому посланию, предательски захваченными Москвой, когда король Казимир IV был занят войной с Пруссией. Местные православные испытали от Ивана III такие страдания и притеснения, которых можно было ожидать не от единоверцев, а от греческих язычников-тиранов:
Зовешся быти народу греческого – не толко Пруса брата цесаря Августа, але естьли еси пошол з греков, певне еси пошол з Тыеста тырана[690].
И наконец, один из самых болезненных выпадов со стороны Москвы, нацеленный на происхождение и избранный статус Стефана Батория, парируется со ссылкой на то, что Иван IV, сын дочери королевского изменника, плохо знает европейские традиции избрания монархов и кичится своими вымышленными предками:
А нижли бы есмо мели ся так вродить, яко ся ты вродил, который, подобно, на вроженю том своем не реставаеш же. Албо для лакомства, албо для пыхи до Пруса якогось фалшивого а николи на свете небывалого брата Цесара Августа род свой выводиш[691].
Прус, продолжают Стефан Баторий и его соавторы, нужен царю, чтобы добиться власти на всем Севере («на полночи») и присвоить себе титул царя Северной земли, стать властелином трех концов света и оставить Богу один только Юг. Эта ирония – свидетельство того, какой резонанс вызывали амбиции царя расширить и украсить свой титул. Эмигранты из Москвы также ссылались на то, что приехали из владений северного царя[692]. Для польско-литовских политиков эти амбиции были неприемлемы, и не в последнюю очередь, поскольку они увязывались с мифом Пруса и содержали угрозу территориальной целостности Речи Посполитой.
Разоблачение мифа о Прусе, преднамеренной ошибки московитов в географии Жмуди и Пруссии, ложных прав на Ливонию, жестокости, религиозной нетерпимости, алчности и кичливости царя и его предков звучали в единой эпистолярной композиции. В атмосфере Московских походов окружение короля как в Короне, так и в Великом княжестве Литовском добивалось большего резонанса от антимосковской пропаганды, опровергая исторические аргументы Ивана IV и показывая их угрожающую подоплеку.
На это последовал протест Посольского приказа, построенный на территориально-географических основаниях. В ответной речи Ивана IV королю, представленной римскому легату А. Поссевино 12 сентября 1581 г., впервые московская власть реагирует на разоблачения со стороны своих противников. Царь предпринимает попытку развести вопрос происхождения московских государей от Пруса и вопрос о принадлежности Пруссии:
А что пишет о Прусе, будто мы то не гараздо пишем, что он не был, и Стефан бы корол то нам указал, коли уж Пруса на сем свете не было, почему ныне называетца Прусская земля, от ково она то прозвище взяла? А мы то писали для своего господарства, извещая откудова наше господарство пошло. А под ним Прусские земли не подискиваем[693].
