не дал им даже упомянуть о Лифлянтской земле и, более того, еще вспоминал всю Курляндскую землю и краев иных поморских даже до Пруссии, заявляя, что имеет наследственное право не только на это, но и на всю Пруссию и на Польское и Литовское государства по брату цесаря Октавиана Пруссу, которого отродясь не было на свете и которого он лживо, основываясь на лживых баснях, бесстыдно называл себя потомком в четырнадцатом колене[698].
Слова «которого отродясь не было на свете» («który jako żywo nie był na świecie») почти буквально совпадают с текстом послания Стефана Батория Ивану IV от июня 1579 г. С дипломатическим противостоянием России и Речи Посполитой по вопросу о правах на Пруссию может быть связано то, что Стрыйковский, обсуждавший легенду о возникновении Пруссии в своей поэме «О началах» (то есть в той же хронике в ее редакции 1575–1576 гг.), не включил ее в свою хронику в издании 1582 г.[699] Отличает хронику от письма короля Стефана упоминание у Стрыйковского «всей Пруссии» («wszystkich Prus»), помимо Короны Польской и Великого княжества Литовского, в притязаниях Ивана IV. Слова о «четырнадцатом колене» основаны либо непосредственно на списке «Сказания о князьях владимирских», либо на тексте, сходном с тем же посланием Стефана Батория Ивану IV 1579 г.
К Прусской легенде Ивана Грозного обратится и польский ренессансный поэт Ян Кохановский в своей поэме «Поход на Москву» («Jezda do Moskwy», 1583):
Впрочем, Кохановский был критически настроен и в отношении местных мифов – в частности, ставшего к концу XVI в. в своем роде хроникальным каноном сказания о Чехе, Лехе и Русе. Трех праотцев-братьев, «славянских вождей» поэт считал мифическими персонажами, поскольку их имена древние историки не упоминают[701].
Антонио Поссевино с иронией пишет в «Московии» (1586) о том, как Иван Васильевич присваивал себе громкие титулы, и предлагает свою версию происхождения мифа о Прусе, созвучную германским летучим листкам и польской королевской пропаганде времен Ливонской войны:
И, конечно, после того как он стал домогаться Ливонии и устремлять взоры на Пруссию, он стал говорить, что ведет происхождение от человека по имени «Прусс», который якобы был братом Цезаря Августа. Из того, что он захотел, по-видимому, укрепить дружбу с Карлом V, его братом Фердинандом и сыном последнего Максимилианом, можно понять, что в душе он лелеял мысль о дальнейшем продвижении в Германию и на Запад[702].
Не только иронию, но и исследовательский интерес у западных современников Ивана Грозного вызвала историческая легенда о его происхождении от римских императоров. С. Сарницкий в своих «Анналах», опубликованных в 1587 г., объясняет претензию «славного Ивана Васильевича» на происхождение «от Цезаря Августа» памятью о героических сражениях «мосхов» с армиями римских императоров в эпоху Митридата VI Евпатора[703]. Память о противостоянии исторических моделей в пропаганде России и Речи Посполитой сохранялась у европейцев после смерти Ивана IV и Стефана Батория. По словам Петра Петрея, свое происхождение «от брата славного римского императора Августа, по имени Прусса, жившего в Придцене» царь «ничем не мог доказать». Петрей пишет со ссылкой на ученых: «Но это отвергают все историки»[704].
