Показатель скорой и глубокой инфильтрации мифа в окраины государства, на сей раз совсем без Пруса, – астраханский самозванец, выступивший под именем Иван Август и называвший себя сыном Ивана IV. Этот самозванец, а также лжесын царевича Ивана Ивановича по имени Осиновик и лжесын царя Федора Ивановича по имени Лавер-Лаврентий, отправившиеся в Тушинский лагерь к Лжедмитрию II, решились на ономастический эксперимент[710]. Трио из лжецарей Ивана Августа, Осиновика и Лавра не оставило после себя программных заявлений, однако имена этих претендентов сами по себе – говорящие. Август, несомненно, уникальное имя-прозвище, впервые выступающее в единстве с крестильным именем (Иван). Осиновик – также не бытовое и не крестильное имя, а прозвище[711]. Вряд ли речь идет о грибе подосиновике и в целом о прозвище, апеллирующем к осинам. Можно предположить, что при помощи слова «Осиновик» в прозвище «народного царя» выступал перевод с латинского «Октавиан» (то есть буквально – Осьмый). На месяц август намекало и имя Лавра, поскольку этот святой наряду с Флором почитался в середине этого месяца – 16 августа. Тушинский царь Дмитрий Иванович воспользовался самозванцами, чтобы казнями ложных претендентов создать вокруг себя ореол подлинности. Как результат – Осиновик был повешен казаками на Волге, а Август и Лаврентий «в Тушине по Московской дороге»[712].
Как и в исторической преамбуле утвержденной грамоты Бориса Годунова, Лжедмитрий II ссылался на свое происхождение от Августа и Тиберия («от Августа Кесаря, Тивирея царя рымского»)[713]. По всей видимости, двуединство Октавиана Августа и Тиберия (то есть Клавдия Нерона, усыновленного Августом в 4 г. н. э.) в восприятии возрожденного царя Дмитрия Ивановича и его окружения уже не символизировало идею нарушенной династической преемственности, хотя апеллировало к тем же аргументам, которые возникли при передаче престола Борису Годунову. Двуединство Августа и Тиберия прижилось, несмотря даже на негативное отношение царя Дмитрия Ивановича к Борису Годунову, который рассматривался еще в посланиях и речах Лжедмитрия I как самозванец. «Повесть князя Катырева-Ростовского» вменяет Борису Годунову, что он обрубил царский род, предав смерти царевича Дмитрия Ивановича:
Понеже влеченни быша от великаго самодержца Августа Кесаря, обладающаго всею вселенною, – ты же сих прекрати и царскый престол себе поручи, ему же недостоин был еси![714]
В грамоте Михаила Федоровича королю Франции Людовику XIII, датированной маем 1615 г., приведена родословная Романовых:
…с древних лет… на великих и преславных государствах Российского царствия были великие государи прародители наши от рода Августа кесаря, обладающего всею вселенною, от сродича его от великого князя Рюрика и от великого государя великого князя Владимера Святославовича, иже просветлившаго Рускую землю святым крещением[715].
Сходным образом производил родословие московских царей от Августа созданный в Троице-Сергиевом монастыре и основанный на Степенной книге «Временник по степеням от Рюрика Варяжского» (Временник русский) первой половины XVII в.[716] Выход из кризиса виделся людям начала XVII в. в обретении подлинной власти, произрастающей из имперского корня. На этой идее были построены репрезентации преемственности между Романовыми и Рюриковичами. Среди них ранние известные ныне памятники относятся к середине XVII в. – это миниатюра «Древо святых князей Древней Руси» в Синодике Спасо-Преображенского монастыря в Ярославле (1656 г.) и икона Симона Ушакова «Похвала иконе „Богоматерь Владимирская“» («Древо государства Московского», 1663 г.). Поздние «древа» версии созданы уже в позднюю Петровскую эпоху – фреска церкви Ильи Пророка в Ярославле (предположительно 1716 г.) и миниатюра «Статья державств российских» в Служебной чертежной книге Ремезовых (1720‑е гг.). «Древо Иесеево» Евангелия от Матфея, послужившее источником для исчисления числа колен от Пруса до Рюрика, в XVII – начале XVIII в. воспринималось как прообраз «царского древа»[717].
