Все сказанное заставляет нас вернуться к вопросу об имперской предыстории России. Она возникла на фоне событий второй половины 1510‑х гг., получила разнонаправленное развитие к 1560‑м гг. и не привела к своей главной цели. Никому, кроме императоров Священной Римской империи, не было «по чину», с точки зрения Москвы, адресовать разъяснения об имперских истоках России и Русской земли. Ни ханы степных юртов, ни султаны, ни выборные короли полных версий этих сказаний так и не удостоились. Сочинения о преемстве империй были предназначены с самого начала лишь для того, чтобы скрепить назревший союз двух квазиимперий – Прусского герцогства и Русского государства. Венчание Ивана IV на царство не открывало для Прусской легенды радужных перспектив, поскольку приходилось либо прорабатывать основания истории, которая была вымышлена интеллектуалами 1510‑х гг., либо на ее место следовало придумать нечто более внушительное, но тогда пришлось бы отвести Прусскую легенду на задний план в символическом пространстве Кремля и в царских репрезентациях. На это власти тоже не шли. Как результат, различные фрагменты Прусской легенды в несходных версиях вышли на поверхности высказываний и артефактов к 1560‑м гг., и дипломатические партнеры получили в руки карты, которые в 1570‑е гг. начали использовать против царских амбиций Ивана Грозного, поскольку на посольских приемах и в дипломатических посланиях зазвучали все те вопросы, которые так и не были додуманы в Москве, скрывались посольской тайной, а за фасадом церемоний так и оставались без ответа.
Если попытаться к римской имперской легенде применить язык «органических империй», то мы окажемся перед лицом парадоксальных решений и полного несовпадения с нашими ожиданиями. Прусская легенда никем в России до конца XVII в. не продумана и не наполнена никаким другим содержанием, помимо крайне пунктирных упоминаний «Сказаний о князьях владимирских» и его редакций. Если бы идеологи в России стремились к обоснованию имперского статуса, от них следовало бы ожидать работы в этом направлении. Однако, при всем разнообразии в использовании Прусской легенды, типичных для публицистики и востребованных в российской дипломатии следов имперского воображения нигде нет. Нет и следов того, что римско-немецкое происхождение власти отразилось на популярных представлениях о власти в России. Разве что имело обратное действие. В 1525 г. Паоло Джовио (Павел Йовий) узнал от московского толмача Дмитрия Герасимова, что в Московском государстве имеются в переводе истории Александра Великого, римских цесарей, Марка Антония и Клеопатры и т. п. (под историей Марка Антония и Клеопатры могла подразумеваться какая-то версия «Сказания о князьях владимирских»)[734]. Из слов Герасимова и трактата Джовио не следует, что эти переводы можно было найти тогда «у каждого почти московского боярина»[735]. Не говорят эти сведения и о том, что «интерес к Западу, судя по всему, возрастал»[736]. Ни о какой популярности греко-римских сюжетов в Русском государстве Д. Герасимов не сообщил. Адам Олеарий в «Описании путешествия голштинского посольства в Московию и Персию» (1‑е изд. – 1647 г.) отметит нежелание встреченных им бояр и знатных лиц говорить на исторические темы и воспримет это как знак их невежества:
Не будучи знакомы с достохвальными знаниями, не заботясь много о достопамятных делах и событиях отцов и предков своих, и не имея желания ознакомиться и с чуждыми народами и их свойствами, русские весьма естественно в своих собраниях никогда не заводят и речи о подобных вещах[737].
В данном случае речь скорее должна идти об осознании, что история – дело «великое», принадлежащее только лишь одному государю, а им, холопам, непомерное. Из дальнейших слов «Описания» может следовать, что «самые знатные бояре» все же говорят на исторические темы, но это предположение тут же опровергается перечислением обычных тем их разговоров, весьма далеких от «чуждых народов и их свойств». Наблюдение А. Олеария подтверждается – хоть и
