В ранней славянской письменности подобного понятийного однообразия не прослеживается, хотя схема К. Крумбахера условна и требует множества оговорок применительно к памятникам византийской хронографии, в которых рассказ о современности писателя нередко приближается по своим жанровым особенностям к жанру истории[852].
Нетрудно убедиться, что границы между историями, хрониками и летописями в славянской и русской книжности были подвижны. В Болгарии IX в. «Историкии за Бога въкратьце» Константина Преславского написаны в традициях византийской хронографии[853]. «Хроника» Георгия Амартола названа составителем Повести временных лет «летописаньем»[854] или «летописьцем»[855], как и «Летописец вскоре» патриарха Никифора[856]. Одна из киноварных заставок в Архивском I списке Псковской I летописи упоминает «хронограф начаток, рекше лѣтописець от Адама до Потопа»[857]. «Гронограф» отождествлен с «летописцем» в послании Филофея Ивану IV[858].
Книга с Патриаршим списком Никоновской летописи в 1657 г. была озаглавлена «Хронологиа», а в 1709 г. определена «Сия книга, глаголемая Временник»[859]. Иначе говоря, летописный текст в середине XVII в. обозначен при помощи барочного грецизма, а позднее тот же текст назван в описи более привычной русской калькой: Временник и есть Хронология. В связи с этим интерес вызывает то, что «Временник» Ивана Тимофеева явно выпадает из данного номенклатурного ряда, будучи выраженной историей, а не летописью по жанру.
Впрочем, истории и хронографы, истории и летописи могли быть взаимозаменяемы в переводной кириллической книжности уже к XV в. В русском переводе «Хроники» Иоанна Малалы (список XV в.) синонимической конструкцией отождествлены писатель хронографов и историк: «Премудры же Вотиосъ историкъ хронографъ»[860].
Ритор XII в. Кирилл Туровский прямо уподобляет историка летописцу:
Яко же историци (варианты: творьци; философи. – К. Е.) и вѣтия, рекше лѣтописьци и пѣснотворци, прикланяють своя слухи в бывшая межю цесари рати и въпълчения, да украсять словесы и възвеличать мужьствовавъшая крѣпко по своемь цесари и не давъших в брани плещю врагом, и тѣх славяще похвалами вѣнчають, колми паче нам лѣпо есть и хвалу к хвалѣ приложити храбром и великым воеводам Божиям[861].
Как можно видеть, в списках лексема историки не устойчива и уступает место переводному творцы и не менее экзотичной кальке философы[862]. В переводе «Козьмы Индикоплова» и переводной «Повести о Варлааме и Иоасафе» слово «история» употребляется в значении краткого рассказа[863]. В сходном смысле могло быть употреблено слово «повести» в заглавии Повести временных лет, если принять его слитное прочтение (ср. по вести) в варианте Лаврентьевой летописи[864]. При этом, как мы отметили уже выше, «история» может быть и частью хронографа. В Троицком Хронографе читается фрагмент «От Елиньского Хронографа пророчествиа о Христе историкиа» с пророчествами (в том числе сивилл) о Рождестве[865].
История, которая прославляла подвиги героев и живописала их добродетели, обращалась к настоящим литературным жанрам, не имея своего языка. Святоотеческие тексты, читаемые нередко вслух, несли не только обличение земного и сиюминутного («человеческих преданий»), но и тех языков, которыми оно воспевалось. В главе 30 «Нового Маргарита» проповедник возвещает:
И вы свидетели повестей естеся, ижь не были прелщения риторские, но Писаней показания, а хотѣл есми и нынѣ привести о Сыну повесть[866].
История («повесть») обретала язык достоверного рассказа, отказываясь от ораторского искусства. И этим языком истины были тексты Священного Писания. Отсюда в «Пчеле» дела «словуть божествеными историчьскыми усты», а в «Толковой Палее» библейский рассказ назван – «от бытиа история»[867]. Сказание о деяниях суетного мира служило очередным свидетельством низменности земного, тавтологическим повторением любого другого сказания, продолжением библейских аллегорий или новой аллегорией на библейскую тему[868]. В современной Курбскому и доступной ему во Пскове книге «Рай» содержится Слово Иоанна Златоуста «На поклонение Честнаго и Животворящаго Креста». С именем апостола Павла здесь постоянно связывается представление о победе «премудрости духовной» над «историческими словесами лестными»[869]:
