Вытеснив Первый Рим, Москва в своих церковно-иерархических построениях сохраняла выше себя актуальный статус Константинополя. Соседство Москвы и Константинополя лишало религиозного смысла учение о трансляции церковного главенства и выдвигало на первый план противостояние восточного и западного христианства. Думается, задолго до церковного раскола и имперских доктрин эпохи Федора Алексеевича и Петра I идея Третьего Рима вступила в противоречие с религиозно-политической практикой Московского государства. Это произошло в том самом 1589 г., который иногда в нынешней историографии считается моментом превращения «теории Москва – Третий Рим» в государственную доктрину. Д. В. Лисейцев, аргументируя актуальность «Третьего Рима» в XVII в., упоминает поддержку, которую оказывала Россия восточным христианам, «византинизацию» российских обрядов, спор Арсения Суханова в Константинополе и его слова «Что у вас не было доброго, то все к нам к Москве перешло» и т. д., а также высказывания протопопа Аввакума на церковном соборе 1667 г.[1146] Если исключить последний пример, в котором противник церковной реформы под Третьим Римом понимает дореформенную Россию, скорее противопоставляя действительности утраченный идеал, то оставшиеся примеры лишены того подтекста синхронного существования трех церковных империй, который сохранял силу в московской идеологии до 1589 г., а значения Третьего Рима «Филофеева цикла» никак не актуализированы. Е. В. Белякова отметила, что уложенная грамота об учреждении патриаршества в составе печатной Кормчей 1650–1653 гг. растиражировала Третий Рим в канун реформ патриарха Никона[1147]. А. С. Усачев ссылается на этот факт и на выводы А. Л. Гольдберга и Н. В. Синицыной об увеличении числа списков посланий Филофея с конца XVI в. и затем в XVII в., делая вывод о «возрастании степени востребованности» этих сочинений в конце XVI – XVII в.[1148]
На мой взгляд, названные факты не свидетельствуют о возрождении доктрины. Переиздание грамоты закрепляло права церкви, укрепляло ее авторитет, а учение о Третьем Риме, далекое от своего источника в сочинениях Филофея, в середине XVII в. уже мало кого интересовало. Д. Роуленд пишет, что старообрядцам это учение служило «скорее чтобы подрывать государство, чем укреплять его»[1149]. Что же касается более ранних фактов копирования посланий Филофея, то, как уже говорилось, эти копии далеко ушли от своего архетипа и не содержали как такового учения о Третьем Риме. Первый Рим в XVII в. считается окончательно павшим и полностью устраняется из цепи перехода благодати (из апокалиптического бегства церкви к истинному Царству). Слова патриарха Никона «Папу за доброе отчего не почитать?» воспринимаются старообрядцами не иначе как «папизм». Для сравнения можно вспомнить, что Иван IV в переговорах с А. Поссевино согласился признать римского папу если не «учителем всего христианства», то «пастырем и учителем римские церкви» (хотя в одном из разговоров царь в сердцах назвал римского папу «волком»). Не меньше хлесткого хладнокровия проявил царь Иван в своих высказываниях о «греках», которых считал лишенными истинного христианского царства.
Помимо уже названных текстов конца XVI – XVII в., А. В. Кореневский ссылается на такие рефлексы Третьего Рима, как «Повесть о двух посольствах», приветственное послание протопопа Терентия Лжедмитрию I, «Повесть о начале Москвы»[1150]. Не все из названных текстов имеют отношение к делу. В «Повести о двух посольствах» Третий Рим не упоминается, а в духе литературно-фантастических пасквилей говорится лишь о правах Ивана Грозного на Царьград[1151]. В послании Терентия Третий Рим, как показал В. И. Ульяновский, символизирует Русь, в которой церковь пребывает в сакральном центре – кремлевском Успенском соборе[1152]. Торжественный образ призван установить равноправные отношения между Царством и церковью. Терентий, будучи протопопом кремлевского Благовещенского собора, принадлежал к тому кругу книжников, который вновь открыл Третий Рим на заре московского патриаршества. Припоминание идеи обновленного Рима перед лицом Лжедмитрия I, отправившего патриарха Иова в ссылку, могло звучать и как умеренный протест, и как попытка отстоять независимость и равноправие церкви с Царством.
Образ Третьего Рима в старообрядческой книжности овеян величием прошлого. Он возрожден, как если бы Никон и был его разрушителем. Основанием для него служит все та же грамота об учреждении патриаршества, и след образности Филофея сочетается с невозможной логикой, согласно которой «конечное разорение православной веры» уже произошло в Царьграде и Иерусалиме. Оставался лишь Третий Рим, пока не явился Никон. В Пятой соловецкой челобитной Третий Рим выступает только как поруганный и уничтоженный идеал, с прямой ссылкой на Кормчую книгу середины XVII в.:
…и Третий Рим благочестия ради твое государево Московское царство именоваша[1153].
