В своих ответных речах королю царь краток и безапелляционен в оценках. Он срывается в подробности всего несколько раз, особенно когда переходит к правам на Ливонию, к своим изменникам эрцгерцогу (королю) Магнусу, И. Таубе и Э. Крузе, плененным без боя велижским воеводам, к своему казненному брату Владимиру Андреевичу Старицкому, а также к истокам кровопролития в Ливонии. Часть комментариев о посольском обмене перенесена в отдельный список, и, таким образом, речь перед папским легатом содержит только наиболее важные спорные темы. Крайне неохотно царь комментирует военные успехи Стефана Батория и войны между европейскими монархами (например, упоминаемые королем неоднократно войны Франции с Габсбургами). Да и не по всем из оставшихся для ответа сюжетов Иван Грозный отвечает предметно, нередко звучат личные оскорбления («укоризны»). Неоднократно в устном ответе встречаем слова о том, что в июньском послании царя не было ничего обидного лично для Батория:
…а его есмя не соромачивали ничѣм, а которые и вычеты были, и то было княжеству Седмиградцкому[1352].
Впрочем, чуть ниже все же нанесен удар по королевскому «имени», в защиту доброй памяти об Иване III:
А что писал о блаженные памяти дѣдѣ нашем великом господарѣ царѣ Иванѣ укорителное слово, как он Великий Новгород в свою волю привел, и мы о том писати не хотим, потому что про нас никоторые правды укоризны не может писати, и он нам за посмѣх лает для того, что он не господарской прироженец[1353].
Все же трудно было бы не прочитать эти слова иначе, чем унизительное напоминание противнику о том, что он государь не по рождению. Для царя это был жест вычеркивания из равных в диалоге, которым он уже интеллектуально не раз расправлялся с оппонентами – с Эриком XIV и вслед за ним с Юханом III, а также с Елизаветой Тюдор.
Как бы в развитие этой иронии дальше в своей речи царь неоднократно напоминает, что к польской и литовской истории Стефан Баторий не имеет отношения. Этот сюжет возникает уже в послании от 29 июня, где звучит весьма прямолинейно. Царь перечисляет великих князей литовских (последние – еще и короли польские) и добавляет:
А коли тых прежних господарей пишеш предки своими,
Сигизмунда I Старого Баторий называет своим предком («зовет себѣ его предком»). Грубая ирония усиливается за счет намека на то, что король называл в своем послании короля Сигизмунда много страдавшим «богобойным человеком», в ответ на что слышит от царя: «…и он почему своего предка обычаю не ходит?»[1355] Иван Грозный не отказывает оппоненту в его особой правде, хотя и высмеивает ее при любом удобном случае, но откровенно недопустимым он считает «чтоб во всѣх землях его обычей был, как у него ведетца»[1356]. Это был возврат на аналогичный упрек со стороны короля:
Заж розумееш, жебы везде так
Оба полемиста убеждены, что имеют дело с варварами. Это особенно акцентируется в обсуждении анатомических подробностей того, как под крепостью Сокол королевские люди после поражения царского войска вырезали из трупов воевод и детей боярских «сало и жолъч»[1358]. В Москве это воспринималось как дикость и религиозное преступление. Король же ударяется в подробности, восхваляя хирургию как общехристианское искусство («абы у хоробах и ранах живым помагали»). Этим искусством, как отметил король, и занимались в сентябре 1580 г. под Соколом его «немцы-баръверы» (ср. лат.
А о Соколѣ, что такое не хрестьянское дѣло дѣлалось, – и сам король написал какое беззаконное дѣло дѣлалося, а будто барбери[1359].
Высмеивание это или недоразумение, трудно сказать, но, возможно, царь понял это слово в значении ‘варвары’. В любом случае для него медицинские объяснения того, как немцы обращались с трупами, вовсе не были оправданием.
