– Я заплачу тебе недельное жалованье за твоего огромного африканца, как там его имя?
– Африкан. Но даже не надейся, я его тебе не отдам. Потому что он стоит троих.
– Тогда как насчет трехнедельного жалованья? Может, согласишься?
– Ишь, какой умник выискался, – буркнул в ответ на мое предложение другой центурион.
Скажу честно, все они меня не жаловали. Еще бы! Где это видано, чтобы простой аквилифер получил под свое начало легион первой когорты, в то время как они медленно прокладывали себе путь наверх. Закаленные боями вояки, большинство из них лет на десять, а то и двадцать старше меня. Я был самым младшим из них, и то и дело испытывал на себе их суровый нрав, но мне было все равно. Начиная с того момента, когда три когорты Десятого легиона выступили из Мога, чтобы влиться в более мощную колонну, двигавшуюся на восток, я ощущал в груди радостное биение, как будто каждый удар сердца, разгонявший по моему телу кровь, выбивал ликующий ритм «В поход, в поход, в поход!».
Начало марша я помню плохо. Мы вышли из Мога ускоренным шагом, горя желанием поскорее вступить с противником в бой, и каждый вечер валились с ног от усталости, вымотанные настолько, что у нас не оставалось сил даже на жалкий плевок. Центурионы обычно объезжают свои колонны верхом, мне же меньше всего хотелось вылететь из седла на глазах у тех, кем я командовал; тех, кто был обязан меня уважать или даже трепетать предо мной. Так что я, как и все мои солдаты, обвешался оружием и, невзирая на тяжелый вещмешок, сам задавал шаг. Мне было слышно, как в первый день солдаты недовольно переговаривались за моей спиной. В конце концов мне это надоело, и я рявкнул:
– Походную песню запевай! И погромче. А кто не будет драть глотку, тому я лично надеру задницу.
Вскоре моя центурия, время от времени недобро косясь в мою сторону, уже вовсю горланила куплеты про то, как парфяне пользуют своих овец. На недобрые их взгляды я не обращал внимания, а когда наступило время становиться лагерем на ночь, подавив в горле нервную дрожь, командирским тоном принялся раздавать приказы. Более того, когда мне не понравилось, как стоят три палатки, я велел снять их все до одной и поставить заново.
– И это вы называете лагерем? Живо все переделать! – рявкнул я. Солдаты тотчас засуетились, я же не без злорадства принялся наблюдать за ними.
– Вот гад, – услышал я, как проворчал кто-то из них, когда эта процедура повторилась в третий раз. – Еще месяц назад он был такой же, как мы. Стоило императору похлопать его по плечу, как он принялся задирать нос. Тоже мне, центурион!
Не могу сказать, что это сильно меня задело, но проучить наглеца стоило.
– Эй, ты, вперед! – приказал я. Другие легионеры встали вокруг меня. Недовольный неохотно вышел вперед. Мне тотчас стало не по себе: им оказался Юлий. Мой бывший товарищ по контубернию смерил меня колючим взглядом. Что ж, оно даже к лучшему, подумал я. Пусть вся центурия знает, что у меня нет любимчиков, даже из числа моих бывших друзей.
– Давай уясним раз и навсегда, – произнес я начальственным тоном, хотя скажу честно, в душе моей шевельнулся страх. От меня не скрылось, как поморщился стоявший неподалеку от меня Прыщ, как будто точно зная, что сейчас последует. Другие просто отвернулись.
– В чем дело? – хмуро спросил Юлий, и в его голосе слышался вызов. Из всех моих бывших товарищей по контубернию он один болезненно воспринял мое повышение. Но я никак не ожидал, что он так озлобится.
– «В чем дело, центурион»! – рявкнул я в ответ. – Сейчас речь пойдет не о том, где ты проведешь ближайшие три дня, громко выражая свое недовольство. Я притворюсь, что ничего не слышу, пока ты не скажешь что-то такое, чего я при всем желании не смогу пропустить мимо ушей, и тогда я буду вынужден поставить тебя на место. Сегодня ж просто тебе врежу, чтобы не тратить зря время, ни свое, ни других. Если хочешь, можешь дать мне сдачи. В конце концов когда-то мы спали в одной палатке, а иногда даже спасали друг другу жизнь. К тому же сейчас на мне ни шлема, ни медалей.
Мне пришлось врезать ему дважды, прежде чем он тоже замахнулся на меня. Его кулак попал мне под дых – Юлий был ниже ростом, зато более коренастый и крепкий, что даже к лучшему: думаю, все были только рады, что мне попался достойный противник. Я позволил моему бывшему товарищу пустить мне кровянку из носу и выждал, видя, как по его физиономии расплывается самодовольная улыбка. Вот тогда-то я и применил прием, которому научил меня отец. Одно короткое движение, и Юлий полетел лицом в грязь.
