– Ну почему мне никто не хочет помочь? – негромко спросил Тит, переводя взгляд с бюста отца на пустую нишу рядом с ним. Нишу, которую сегодня займет урна с прахом его деда, как только завершится похоронный обряд. Деда больше нет, и он, Тит Аврелий Фульв Бойоний Аррий Антонин, теперь глава семьи. Это к нему теперь люди будут обращаться за советом, а не он к ним.
– Снова разговариваешь со статуями? – в дверях, упершись кулачками в бедра, застыла Энния. – Люди подумают, что ты сошел с ума, а ведь ты теперь патерфамилиас. Глава семьи.
Тит простонал.
– Не напоминай.
– Можно подумать, от этого что-то изменится. – Она шагнула к нему, чтобы поправить складки его черной траурной тоги. – Там тебя уже ждут.
– Тогда пожелай мне удачи, – сказал Тит, накидывая на голову складку черной шерстяной ткани. Он сам не знал, кому предназначались эти слова, то ли отцовскому бюсту, то ли любовнице.
Небо было холодным и серым, что, однако, не мешало огромному множеству людей прийти, дабы воздать последние почести бывшему консулу и выдающемуся государственному деятелю Рима. Под торжественные звуки медных труб Тит шагал рядом с плакальщиками в масках, глядя перед собой отсутствующим взглядом. Выставлять напоказ свое горе было бы неприлично. За ним, рыдая, шли его сводные сестры – женщинам в отличие от него плакать не возбранялось. Главе же семейства полагалось сохранять каменное спокойствие. Лишь в какой-то момент, когда он встретился взглядом с сенатором Марком Норбаном, который, хромая, торопился присоединиться к процессии, Тит почувствовал, как у него тоже защипало в глазах. Кстати, старый сенатор был не один. Рядом с ним в черных платьях шли его супруга и дочь. Приблизившись к колонне, Марк Норбан кивнул Титу как равному.
Нет, я не равный тебе, возразил про себя Тит. Я вообще никому не равный. Мне всего двадцать восемь, и я обычный чиновник. Так что, пожалуйста, не смотри на меня так, будто я важная фигура.
Увы, теперь в глазах окружающих он был важной фигурой – главой семейства, со всеми вытекающими отсюда обязанностями. Тит учтиво ответил на кивок Марка и зашагал дальше.
Будь у него выбор, похоронной процессией все бы и закончилось. Он оставил бы останки в склепе, а сам с облегчением вернулся бы для девятидневного траура домой: установил бы в нише бюст деда и время от времени разговаривал бы с ним, привыкая к своей новой роли.
Но сначала требовалось произнести в адрес покойного хвалебную речь, а для такого важного человека, как его дед, хвалебную речь полагалось произносить публично, с ростральной колонны на Римском форуме, чтобы ее слышал весь Рим.
«Держись, – мысленно сказал себе Тит. – Тебе уже случалось произносить речи. Пусть даже не с Ростральной колонны, где ее будет слушать плебс, чтобы затем перемывать мне косточки, комментируя каждое мое слово, каждую фразу, а заодно гадая, выйдет ли из меня важная политическая фигура или нет». Еще ни разу не произносил он речей перед таким скоплением народа. И что самое главное, это не сенат, где многие тихо дремлют, убаюканные голосами ораторов, вещающих про налоги и петиции. Сегодня его действительно будут слушать, внимая каждому его слову. Тит проглотил застрявший в горле комок. Процессия тем временем достигла форума. Площадь перед колонной была забита до отказа. Возникало ощущение, будто сюда стекается весь Рим. Медные трубы стихли. Почти ничего не видя перед собой, Тит по ступенькам поднялся на платформу и встал лицом к толпе. Обращенные к нему лица казались размытыми розовыми пятнами. Он заморгал, пытаясь вернуть зрению фокус, и в следующий миг увидел все: и нахмуренные брови, и напряженное ожидание, и зевки, и зависть, и насмешливые ухмылки. Нет, лучше бы все по-прежнему оставалось размытым пятном.
Впрочем, взгляд выхватил из толпы несколько дружеских лиц – пару знакомых квесторов, архитектора, который разрабатывал проект новых бань, и других. Стоя между женой и дочерью, сенатор Норбан улыбался, пытаясь вселить в него уверенность. Кстати, сегодня с сенатором была его младшая дочь, Фаустина. Сабина уже отбыла в Антиохию, и до нее наверняка еще не дошла весть о кончине его деда.
«Через месяц ты получишь от нее письмо», – напомнил себе Тит. Увы, он с великой радостью обменял бы письмо, и собственные руки в придачу, на то, чтобы сегодня она была здесь, чтобы стояла в толпе, подбадривая его взглядом. Сабина наверняка улыбнулась бы ему и едва заметно кивнула, помогая избавиться от застрявшего в горле кома… Тит представил ее губы, как он припадает к ним в поцелуе, представил упругость ее груди под своей ладонью, и заморгал, отгоняя наваждение. О боги, разве об этом думают на похоронах, тем более что с минуты на минуту ему придется произносить хвалебную речь в честь покойного деда.
