– Вообще-то в шаббат полагается с аппетитом кушать, – заметил я, глядя через ее плечо на баранью ногу, слегка подгоревшую в отдельных местах. – Вот только вид не слишком аппетитный. Похоже, ты так и не научилась управляться с этой антиохийской духовкой.
– Зато как она управляется со мной!
– Может, нам стоит выписать сюда твою мать?
В ответ Мира огрела меня ложкой. В свете пламени духовки ее волосы казались огненно-рыжими.
– Марш отсюда!
– Слушаюсь! – ответил я и поцеловал свою женушку в губы.
Я вышел из кухни, а за моей спиной раздавалось ее пение. Скорее не пение даже, а веселая декламация, сопровождавшаяся звяканьем кастрюль и сковородок, а время от времени и крепким ругательством. Мира всегда затыкала уши, стоило мне выругаться в ее присутствии, однако вскоре и сама, уронив на пол горшок, негромко сыпала себе под нос сочные солдатские словечки. Антиной потихоньку брал с нее пример.
– Ну почему мне нельзя говорить «вонючий недоносок»? Мира ведь вчера так и сказала пекарю, когда он попытался обмануть нас.
– По мне, так говори, но при одном условии. Если уж взялся ругаться, то ругайся как мужчина. Но только не в присутствии моей жены.
– Я все слышала, – сказала Мира, даже не оборачиваясь.
Когда я, по прибытии в Антиохию, появился на пороге дома, ведя за руку семилетнего Антиноя, она сначала вопросительно посмотрела на меня, затем на него и сердито спросила:
– И кто эта хорошенькая девочка?
В ответ на что Антиной сделал злое лицо, пятерней взлохматил свои золотистые кудри и заявил:
– Я мальчик.
– Наверно, мне следовало рассказать тебе о нем раньше, – покаянно произнес я, набравшись смелости, и под конец моего повествования Мира уже почти на меня не сердилась. А если и сердилась, то совсем чуть-чуть – ровно настолько, чтобы слегка подправить мне лицо первой попавшейся под руку сковородкой, не успей я вовремя найти убежище за спинкой стула. Похоже, нам, мужчинам, следует сначала спрашивать у наших жен, не согласятся ли они воспитывать чужого ребенка. Более того, делать это желательно до того момента, как вышеназванный ребенок переступил порог вашего дома. Но Антиной буквально с первых же минут ходил за Мирой хвостом, готовый угодить ей во всем. Стоило же ей похвалить его, как он светился такой счастливой улыбкой, что вскоре она оттаяла.
– Он будет хорошим братом Иммануилу, – сказала она как-то раз, потирая живот. – Интересно, они будут похожи?
– И когда ты только поверишь, что он не мой сын? Я ведь тебе уже говорил, мать Антиноя родила его еще до того, как я познакомился с ней. Его отец был мелким писарем из Вифинии и умер еще до того, как я получил назначение в Мог.
– Это ты так говоришь, но какой мужчина взялся бы воспитывать чужого ребенка? Кроме того, он похож на тебя.
С этими словами Мира посмотрела на Антиноя. Тот слегка вразвалочку – не иначе как в подражание мне – расхаживал по своему новому дому.
– И с чего ты взяла, будто он на меня похож? – огрызнулся я. – Для этого он чересчур хорошенький. Просто он вылитая мать.
– То есть его мать была хорошенькая? – спросила Мира тоном, который не предвещал ничего хорошего. – Красивее даже меня?
– Пойду, проверю, как там мои солдаты, – уклонился я от ответа и поспешил выйти вон. Пусть я был женат всего несколько месяцев, но и этого довольно, чтобы понять: мои шансы победить в этом споре нулевые.
Однако вскоре наши отношения наладились снова. И теперь Антиной, напевая в углу, тряпицей надраивал мне шлем, Мира пела что-то свое в кухне, я же поискал иглу, чтобы починить порванную подкладку.
– Где нитки? – крикнул я.
– Швейные принадлежности в корзинке рядом со стулом, – не оборачиваясь, крикнула в ответ Мира. – Или ты забыл?
– Я еще не успел привыкнуть.
Теперь мои сандалии поселились под кроватью, рядом с точильным камнем. Ветошь для чистки шлема и доспехов приютилась рядом с ворохом шитья, а мои грязные туники отправлялись в корзину рядом с кроватью, вместо того, чтобы валяться на полу.
– Теперь я ничего не могу найти, – жаловался я первую неделю после прибытия в Антиохию.
– Ничего, привыкнешь, – отмахнулась Мира. – Кстати, этот фриз на стене лучше убрать.
– А что с ним не так?
– На нем танцующие девушки.
– Но ведь они же одетые.
– Они люди, а в доме нехорошо иметь изображения или скульптуры людей, – пояснила Мира, – можно лишь такие вещи, как плющ, цветы и вазы.
– Ответь, людей почему нельзя?
– Бог не любит, когда создаются изображения по его образу и подобию. От этого, – серьезно добавила Мира, – всего один шаг до идолопоклонства, Верцингеторикс из Масады.
– Не смей меня так называть! – я даже поморщился.
– Но ведь это так, – настаивала Мира. – Ты последний сын Масады.
– И теперь последний сын Масады должен закрасить этот несчастный фриз?
– Да, если он хочет, чтобы в его семье царил мир. Не говоря уже об ужине.
На следующий день я замазал фриз. Филипп, у которого – когда он не играл в кости – имелся небольшой дар рисовальщика, набросал поверх изображение виноградных лоз, перевитых лентами. Мира расцеловала его в обе щеки и от души накормила жареным гусем.
