Из-за мрачных реалий положения, в котором он очутился, ему было не до окрестных красот. Горы и скалы превратились в препятствия, мешавшие идти. Сколько бы он на них ни смотрел, глаза не замечали ни одной знакомой мелочи. Теперь он сам прокладывал курс. Поль старался думать исключительно о скорости движения и пройденном расстоянии. Варианты маршрутов исчислялись сотнями; он выбирал те, которые были легче для прохождения. Поход превратился в игру. Разум оценивал расстояние и вычислял углы поворота. Ноги ритмично, уверенно и быстро несли его вперед. Так Поль шел час за часом, не замедляя шага. Его внимание было целиком сосредоточено на ходьбе, тело сливалось с разумом, разум со скалами, скалы – с его тенью, а его тень неуклонно двигалась на север.
Только когда солнце скрылось за горизонтом, он почувствовал утомление и решил сделать привал. Сняв с плеча поклажу, он сел на песок, достал из сумки горсть фиников, и пока жевал, думал, как ему быть с мукой. Поль ни разу в жизни не готовил себе еду. Мука, доставшаяся ему, была непросеянной, цельнозерновой, добротной, хотя в ней попадались кусочки насекомых. Он лишь знал, что из такой муки пекут хлеб и лепешки. Значит, ему понадобится огонь, а для огня нужно топливо. За день ему часто попадались одиночные деревья, однако там, где он остановился, растительности не было. Он сидел на песке, рядом с большим черным камнем, еще горячим от солнца. Может, тепла камня хватит, чтобы соорудить из муки нечто съедобное?
Поль насыпал муки в миску, добавил воды из бурдюка, посолил, но, подумав, что напрасно насыпал столько соли, добавил побольше сахара. Ложки не было. Тесто приходилось месить пальцами, не очень годившимися для этого. У теста не было однородности, местами оно получалось клейким, местами комковатым, а кое-где сухим. Пальцы уставали, но смесь упрямо не желала превращаться в настоящее тесто. Точнее, оно было у него лишь на пальцах, и, как бы он ими ни шевелил, липкие шарики не смешивались с остальной мукой. Убедившись, что с замесом одной рукой ничего не получается, он стал месить обеими, смыкая их, давя на неподатливую массу и растирая ее между пальцами.
Он понял, что налил слишком много воды, отчего подобие теста липло к рукам, норовя подняться выше запястий. Поль старался загнать это месиво в миску, однако бо́льшая часть по-прежнему липла к рукам. Он стряхивал тесто, помогая себе тыльными сторонами ладоней, затем поочередно освобождал пальцы, проводя ими по краям миски, пока кусочки не оказывались на дне. Решив, что максимально очистил руки от теста, Поль оглядел их. Увы, на руках еще оставалось немало теста. Не решаясь понапрасну тратить драгоценную муку, он стал облизывать пальцы. И это тоже оказалось делом непростым, ибо к этому времени мука успела высохнуть и превратиться в камень. Вдобавок она прилипла к волоскам на тыльных сторонах ладоней. Поморщившись, Поль стал оттирать руки, водя ими по штанам.
Это подобие теста Поль положил на нагретый камень, после чего тщательно прикрыл снятой курткой и стал ждать, надеясь, что время превратит тесто в лепешку. Увы, этого не случилось. Его палец проделал в тесте дыру. «Что-то не похоже на лепешку», – подумал он. Выждав еще полчаса, он потрогал снова и понял, что дальнейшее ожидание ничего не даст. Теперь его изделие хотя бы не липло к рукам. Снаружи лепешка была жесткой, а внутри оставалась клейкой. Замеса по всем правилам не получилось, и потому язык натыкался на кусочки сахара и крупинки соли. Непонятным образом к лепешке пристал песок, хрустевший на зубах. Поль храбро проглотил свой ужин, с удовлетворением отметив, что ничего лучшего не готовил.
В свете сумерек он посмотрел на Серкут. За день пути гора несколько уменьшилась в размерах, но не настолько, как ему хотелось бы. Над горизонтом уже ярко светила Венера. Над ней, несколькими градусами восточнее, повис серп растущей луны. Ее света ему хватит, чтобы идти еще несколько часов.
Снова взвалив на плечи мешки с едой и водой, Поль отправился дальше. Он радовался, что снова шагает, ибо после захода солнца стало зябко. В сумерках он шел намного медленнее. Памятуя участь туарегского верблюда, он шел с осторожностью, глядя под ноги и не всегда зная, ступает на твердую землю или в глубокие тени. Он старался идти так, чтобы Венера находилась у него за левым плечом. Потом, когда стало темнее и появилось больше звезд, ориентироваться стало легче. Он оглядывался на сверкающую планету и все хуже различал силуэты гор на горизонте, начинавших сливаться с густым пурпурным небом.
Туарег, подъехавший к месту, где Поль пытался испечь лепешку, слез с верблюда и осмотрел следы. Их француз оставил более чем достаточно. Довольный тем, что находится на верном пути, туарег вновь залез в седло и пришпорил своего мехари. Холода он не чувствовал,
– Бок-бок, – совсем негромко произнес туарег.
