– Пламя закаляет сталь! Отныне малейшая оплошность будет караться смертной казнью… – когда сойдет дым, проследите, чтобы дорога ко дворцу была чиста, – проговорил Александр, стараясь прочистить веки… то ли от крови, то ли от нахлынувших слез. «Сирена…». Именно так с ней разделался Надзиратель… «Прости меня мальчик мой, – проговорил он об убитом новобранце, – но никто не должен видеть моих слез. Завтра похороню тебя, с почестями, орденами, и медалью за отвагу – обещаю…». Он ощущал, что его власть – способность обладать другим, было лишь жалким замещением, пародией на «любовь». Он заменил чувства к давно умершей Сирене строжайшей холодностью. Жесткая дисциплина и труд – стали ему новым миром. И теперь, когда основа его жизни подвергалось угрозе, он ощущал вызов самому своему существованию и был готов биться не только за честь и независимость острова Скал, но и за память о ней, за те обрывчатые сны, где он живой, дышит, полный сил. Где даже воздух прозрачен и небо виднеется на горизонте, а он… всего-то смотрел на фиалковый оттенок ее глаз, обнаруживая в них бездонность существования. Не по годам солдатская седина пробивала лоб и щеки, но он не похоронил ее. Не забыл, как не забывают восход однажды увиденного подснежника – Александр отвернулся от пожарища, перебравшись по скошенной стене в собственные покои: вот и остались «у него» или «от него» висячие на тканевой обшивке награды и знаки отличия: «ветеран войны», «орден за заслуги перед империей и отечеством», «золотой орден чести» … и прочие брошюры из грамот меньшей важности… вместо жизни. После тех лет, проведенных в заточении, этой темнице ужаса, где он познал большую часть бед и несчастий несвободы, нашелся человек, внесший за него выкуп. Лагеря распадались, его поместили в приют, и однажды пришла одутловатая рука и потянула за неокрепшие плечи подростка-дикаря: «номер семь-три-девять забирают». Незнакомец получил документы и мягкосердечным голосом попросил следовать за ним. «На руках я тебя не унесу, вон оно как вымахал!». Таково было знакомство с его первым отцом. Отец его был простецкого типа, работал пахарем, и верно говорил, когда четыре года спустя (ночные кошмары наконец-то отступали) Александр собирался на фронт. «Ты мужчина – тебе и выбирать, но я бы оставил все это ради нашего хозяйства, как я один тут управлюсь?». А еще… Верно он говорил: «Раздор приносит война, и с собой ты вернешь лишь смуту, а остального – не воротишь, как и моего сына». Вся душа Александра была этим разломом между жизнью и смертью, любовью и ненавистью, а после: между миром и очередной войной… Он избрал последнее, ибо оно могло хоть как-то напомнить о том, еще не загубленном потенциале, который недоглядели смотрители, но разглядели Сирена и приемный отец. Сирена… Тогда, после Потопа, за время его невольничества, страна впала в гражданскую войну. И, когда он впервые опробовал свободу, дарованную мягким сердцем, его испугало собственное отражение. Его руки, обагряемые кровью каждого убиенного… Казалось, даже сейчас она была способна расцеловать их и простить. Понять его душу. Эти отношения с ней – «любовь», выражающаяся во взаимной зависимости и нужде, были плодом ненормального мира. И вот, одно из уцелевших его творений проклинает судьбу, сгорбившись у подлокотника трона. «Прокурор… Надо же, – с отвращением прошептал он». А славный отчим… оказался по иную сторону баррикад. Восстал против государства… Александр убил его без оглядки, но тот проникающий удар копьем глубоко засел внутри. «Предатель, к развалу страны ведешь, в бездну этот путь вместе с Последним Пределом!», – а затем, он сжег все посевы, которые так лелеяли старческие руки и… отчий дом. Тогда, в военное время, за это выдавали награды «за бдительность и верность!». Полное название он помнил и сейчас. Оно, как отзвуки погибающих ополченцев заполонило память: «За бдительность! За верный труд на посту часового, охраняющего империю от посягательств разбойников и им подобных». И, какое-то время, весь этот бурлящий коктейль, спесивая натура – вызывала неустранимое отвращение к самому себе. Ведь в обществе он слыл почетным офицером кавалерийского полка его императорского величества, а в душе кипела преисподня. Сейчас же он убивал без чувств. Иногда они возвращались, подобно волнам, которые колышет ветер, но никогда, ничего в его жизни не было «понарошку». «Похоже, я довольно натворил бед, чем навлек на себя суд Богов и этого… Неизвестного». На войне его сумасбродство принимали за отвагу, а резкий тон в окопах – за прямодушие. Так, он постепенно вливался в людское сообщество. Дослужившись до прокурора, хотя и не получив затем заветной ставки Цензора по делам государственных тайн, он был назначен Главным Прокурором Севергарда. Но расколотость государства на острова существенно осложняло исполнение всякого приказа, и ограничивала его полномочия. До прихода Неизвестного главной целью своей жизни он считал искоренением предателей в Совете Лордов. Они постоянно налагали вето на его указы, мешали напрямую обращаться к императору, и налагать аресты на нелегально-нажитое имущество. Он вырос человеком суровым, но под его жестким диктатом исчезли монополисты, задиравшие цены, стабилизировалась жизнь горожан: «в чем-то есть заслуги». Дослужился до верхушки, а, затем, его постепенно вытеснили с центра империи на пограничные земли. «Правосудие остро нуждаются в вашем мече» – так говорилось в зазывном письме без права вернуться назад. Теперь он только и мог, что посещать общие собрания и, изредка, излагать императору свои мысли. Без детства, без семьи, без любви – вся жизнь отчизне. Правда говорится – ненависть сгубила его, но она сварила заживо и того, кто нанес сегодня первый удар. И это был не Неизвестный. «Ох, старина, давно тебе не разминали костей!». Александр рассмеялся, взирая с выдвижной башни на перекатывающиеся лепестки пламени. «В этом водовороте мщения и внезапных перемен ты роешь яму нам обоим». Стены плотно укрывали Прокурора от внешнего мира, но он хотел получить последние вести с фронта, и, после нудного осмотра, связанного с наложением повязок («ваши раны! Они затягив…». Александр прихватил лекаря за горло – об этом помалкивай), миновал, внешний двор и оглядел главные ворота. «Динамит чистой природы. Тебе ли, безумец, не знать, что мы оба в стенах вулкана?!». Александр рассмеялся: и снова война. Партизанские игры… вылавливание крыс. Был у него на примете один крысолов, но он сейчас далеко… потчует в столице. «Соскользнул с крючка, – ай молодец». Почти взяли, компромат составлен, ордер на арест и обыск выдан, рота подъем, а он уже помахивает ручкой с корабля торговой империи. Любой бы другой флот – приказ «отстрелись!», и концы в воду, а с Империей Солнца надо быть в ладах. Это Александр понимал, и наспех изданный приказ скорректировал. «Никого к торговцам не пропускать, с кораблей не выпускать! Товар не жечь и не трогать».