Смеркалось, Йом приглядывался к собратьям по заточению, дабы розыскать хоть какую-нибудь зацепку, способствующую освобождению. «Как и в день моего прибытия на остров», – подумал он, испытывая горечь, разбавляемую тоской. «Безучастные создания. Их дрессируют будто животных, а они – терпеливо сносят унижения, да еще и благодарят за подачки». Преисполненный дурного настроения, Йом пребывал в неком наваждении, грезя о воле наяву. Рожденный свободным, он ощущал всякий раз преграды, как подстегивающий удар хлыста, толкающий его на вилы, лишь бы не быть связанным, не важно, чем – клятвой, братством, браком или привязанностью к ближнему. Излишняя настойчивость общества гнетуще воздействовала на него. Хотя только в нем он ощущал полноту души и жизни, но не был счастлив так, когда, будучи свободным, сам являлся хозяином себе. Йома больше устраивали путешествия с единомышленниками, без ограничений по пространству и контактам с другими. Здесь же, на Утренних островах, иные порядки, иные нравы, и его недовольство всюду расценивали за своеволие, кое являлось тут неизгладимым пороком. Потому и непрекрытая непосредственность и искренность Йома создала немало врагов, готовых вцепиться ему в глотку, либо приноровить, приспособить, перекроить на рабский манер. Это вызывало у него бешенство, и, не важно, говорил ли он с рабами или же исполнял приказания. Монахи, на коих он первоначально возгладал наибольшие надежды, описали его положение «неискоренимой гордыней. Протестом против небесной милости и законов мироздания». И эти воспоминания были куда болезненнее, чем состояние его телесной оболочки, ибо от боли он мог удалиться – она преходяща, а от мыслей и чувств – никогда. Так он и пришел к выводу, что по ним – тяга к жизни соизмерима с преступлением. К чему тогда медитативные тренинги, если проще – удавиться на соломенном ковре?
С потолка капал мазут, плюхаясь около ног. Он падал, опрыскивая кожу и вызывая покраснения. Обувь куда-то стянули, по телу бегали мурашки. У опорной колонны в центре помещения поблескивали полированные рычаги, сулившие свободу, и мясник всякий раз с улыбкой оглядывал заточенных, когда те впивались в запирающий механизм глазами. В углу пара мужчин терлись спинами, утоляя жажду тел, за столешницей женщина слизывала с кости ошметки мяса, обнажая беззубый рот, за ней копошились пары рук, распростертые цепями, точно на распятии. На дырявых носилках восседал проповедник, погруженный в себя, и взывающий подергивающимися губами к неведомым богам.
«Что у него общего с мужеложниками, лысой бабой, подвешенным психопатом и святошей?» – подумал с отвращением Йом, перебирая в голове всевозможные повинности, за кои судьба его посадила в лодку с потенциальными висельниками. И тут, как по хлопку, «почуявший» течение его мыслей, заговорил очнувшийся безумец
– И вот, они сидят вместе, рядом… в клетке… Блаженство!
– Ненормальный… – прошептала женщина, швыряя ему в живот костью.
– Внемлите!
– Сбавь тон, – угрожающе процедил мужчина с краснючими глазами, поднимаясь с нар, а безумец тут же бросил на него взгляд,
– Детей насильника свидетельствуем мы!
Тот, будто обличенный, умолк в шоке.
– Серийный убийца, психопат, воришка, – взгляд его перекочевывал по мере «обозначения» обвинений, предатель (взгляд его задержался на Йоме, вызывая у того прилив крови к лицу), политический преступник, проповедник, и… что? Что у них общего?! – его голос перешел на крик, – Что их объединяет?!
– Замолчи! – мясник ударил его под дых, обливаясь потом, и все в ужаснейшей догадке уставились на него,
– Точно! – вскликнул монах, с выколотым глазом, – мясник! Из Кастормы!
– Верно! – неумолимо изрекал безумец,
Недоставало двоих… описания самого безумца и… Вора… Но дворянина же отпустили? Или…
– Никто из вас не выйдет отсюда живым, – шипяще изрек мясник из Кастормы, приготавливая орудия пыток, – раз я раскрыт, тайну надлежит покрыть неизвестностью…
«Вот чего несет он, – подумал Йом, – они не вписываются в шаблон общества. А потому – заблаговременно виновны».
– Будь ты проклят, чертов мерзавец! – вскликнула женщина, пытаясь уцепиться за горло безумцу, но цепь на ее лодыжке не позволяла ей дотянуться, и она просто царапала ему ноги, а сорванные ногти ее валились рядом.
– Прежде, чем свершится правосудие, внемлите! – остановил он подоспевающего мясника, и тот с ухмылкой сказал:
– Коли боишься, обожду. Мне до утра дел немерено с вами!
– Вот так, несмотря на тождество нашей природы, те – люди, облачили нас в мантии преступников! О эти безгрешные судьи!
– А ты то чего сотворил, фанатик?
– Убивал.
– И поделом тогда, взаправду хоть кто-то из нас виновен…
– На то моя воля! Грязные обличители! – он точно полыхал, а в комнате напряженно росла неуправляемая ярость и бешенство.
И тут то Йома осенило – фанатик то меченый! Он дестабилизирует их всех, чтобы выбраться! Похоже, остальных не каснулась тень догадки, и они всецело пребывали во власти эмоций, дергаемые как марионетки. Безвольные, но так же и волящие. В их лицах кипела неистовая природа, первородные лики дикарей.