Начиналось трудное утро, полное пота и крови, содранных ногтей, порванной кожи, ноющего тела, сухого языка и осипшего горла, проклинающего «грязных отродий» надзирателя. Белесое небо пекло обнаженные тела. Пахло мускусом вперемешку с ядреным газом, вздымающимся с горячих источников в низовье. Хэльт шепотом жаловался на место работ, «с виноградной лозой проще, там и отведать успеешь, пока не смотрят, и с голоду не помрешь, а тут – жди рациона, подачки!»
Безветрие. Жара и духота подкашивала даже крепких телом. Измотанные рабы валились на земь. Надзиратели немедленно пускали в ход хлысты, осыпая «ленивый скот!» ударами и угрозами. Под вечер шел пересчет провинностей, и следующие за ним лишения кормежек.
По колено в зарослях риса и кукурузы, они работали день от дня. Рабы счищали голыми руками кожуру и древесную кору, отмывали крупицы золота на специальных искусственных скважинах.
Вечно прорывающиеся пузыри на пальцах, постоянные мазоли, кровоподтеки от поучающих ударов собственного собрата по несчастью. Просчет одного раба отражался на судьбе «бригады», потому «хандра» и «слабость» карались жестко. А ежегодное перераспределение надзирателей наводило шороху и рассекречивало сговоров.
Удачная машина, мир механизмов… легко доказывал свою надежность: рабы стали не доверять соседу по лежаку, спящему в двух метрах, больше, чем случись им повстречаться просветитель или того хуже – Бездна. Внимательно, с неиссякаемым подозрением, они вслушивались в утробное усталое дыхание «сокамерников», припоминая все высказанные ими когда-то, в душевном порыве, тайны. Перед «жребием выборов» страсти накалялись. Нередко спящим вонзали самодельные штыки, дабы «виновники» исповеди унесли секреты в могилу. Поглощенные страхом быть исполосованными этим уродливым скипетром с выдвигающимся из него тонким лезвием, раны от которого отказывались заживать, они сдавали просветителям собратьев, задумавшихся о побеге или мятеже. И, вместо братства, пекущегося заботами о взаимовыручке, судьбой рабов распоряжался случай.
Наказание убийцам надзирателей, как и надзирателям за превышение полномочий (при подтверждении их показаний кем-то из просветителей) решали сами рабы. «Никакой чудовищной Скрижали, никаких пыток и ущербных для тела и духа моральных чтений – гласил закон, – только справедливость: накажи так, как хочешь, чтобы обидчик был наказан». И рабы наказывали… Алчность, рожденная в боли, давала всходы: семя ненависти овладевало заблудшими сердцами, уничтожая всякие попытки достучаться до глубин души. До бездны, где скрывались испуганные дети, отвергнутые суровыми родителями. А от ненависти до беды – шаг. Перед отправлением в место ночлега их раздевали догола и проверяли одежду. Если на досмотре обнаруживались вещи, запрещенные к хранению, то просветители избирали одну из мер пресечения «преступлений»
– На прииске, несколько рабов пробовали утащить золотую пыльцу, надеясь выкупить свободу, но урок им преподался суровый: их накормили этим золотом, желудок не справился, и они медленно умирали, – проговорил Симфир, когда заметил, как один из сотоварищей припрятывал за пазуху плоды.
– А ты глазей и слушай меньше, не то достанется ненароком.
Скатор одобрительно промычал, уплетая за щеки зеленые ягоды.
«Придурок» – подумал Симфир про себя, отстраняясь к бревнам. Он не хотел, чтобы надзиратель огрел его по спине. К вечеру приятно холодило изъеденную москитами кожу. Однако адский зуд мешал сну, и утомленные рабы потягивали мышцы, оглядывая свои исхудавшие тела. Их намерено не кормили в полный живот, дабы они не задумывали планы побега или мятежа. А, если и получалось организоваться в сплоченную группу, то недостаток сил не позволял им реализовать задуманное. В прошлом, среди их секции дважды шли сговоры с местным населением. Пока – безуспешно.
– Видали замерзшую волну? – спросил с энтузиазмом Хэльт. Вообще, на его фигуре местный рацион отразился в наименьшей степени. Когда он говорил, то выпрямлял спину, демонстрируя развитую грудь и тугие переливы мускулистого тела. Симфир поглядел в его узкие глаза, затем перевел взгляд на великана и слова язвительства остались невысказанными.
– Волну? Ты о той, что тает десятки лет?
– Знаешь? – быстро возникшим интересом и уважением переменился Хэльт. Секунду назад он выражал взаимную неприязнь, а сейчас – готовый слушать.
– Она напоминает беззубую дряную челюсть старухи – прорвало Симфира.
– Почему? Ты ее видел?
– Меня везли сюда мимо.
– Почему тебя везли? Ты провинился, совершил проступок или сделал что-то не то? Заставили?
– Ты правда настолько тупой, что даже Скатор – взрослая бесполезная детина, примесь вонючей мочи под моими ногами и визга бабы, понимает.
– Симфир – послушно повторил Скатор.