Он спустился по ступеням ниже, поддерживая Амалию рукой, и ища ее взгляда.
Он пытался понять, что в последний момент прошлого для нее самое важное, чтобы сохранить это в себе. И в ней.
Им говорили, завидовали. Ведь они могли найти путь в Новый Мир. Неизвестный знал, что все это самообман, заблуждение, но молчал, принимая слова. Он видел сияющую улыбку девушки, возможно впервые после отлучения от матери, и не хотел стирать ее с лица Амалии.
Неизвестный вспомнил две фотографии, которые видел у отчима.
На одной он еще молодым мужчиной стоит рядом с незнакомой ему женщиной на узком горном лугу, поросшем дикими цветами. Оранжевые одуванчики, нежно — белая герань, их отделяли пёстрые пятна арники, а посреди них стояли они в обнимку и улыбались.
Отчим так и не заговорил о ней ни разу. Мальчик тогда и не решился спросить.
На второй же фотографии была настоящая живописная панорама: Скалистые горы, заканчивающиеся океаном, тернистая долина, усеянная лиственными лесами, а за долиной сплошные желтые луга, покрытые свежей прорастающей травой и подсолнухами.
Голоса слабо врывались в его сознание, и Неизвестный приложил руки к лицу и усердно протер его, прогнав прекрасные образы прочь, вернувшись в мир стали, гнилой воды и затхлого огня.
Закрадывающийся южный ветер взбил платье Салисе. Она разгладила его подолы и развернулась бюстом к мастеру, развесившему пред ней разноцветные шелка. Широкий балкон, отчасти прикрытый карнизом, вмещал несколько столов, цветочный сад, просторные часовенки и тройку статуй. Мастер принес ей лучшие ткани. Как он заявил — они были сплетены специально под ее фигуру, а за образец бралась ее статуя в Акрифе, воссозданная в натуральную величину. Одна из ее копий стояла позади ее переносного трона. Ульф сам пожелал, чтобы его жена имела возможность и повод для гордости. Как это было неловко! От одного воспоминания к щекам подкатила волна краски. Когда десятки придворных с рулетками и складными линейками трогают тебя в облегающей одежде, и проводят замеры, особенно обхваты груди, бедер и ног. Затем мастера постепенно спускаются к ступням, как вдруг скульптор, стоящий рядом с художниками, срисовывавшими черты ее лица, заметивший ошибку в расчетах, извинялся и просил ее «потерпеть еще немного», после чего руки замерщиков снова обкладывали ее тело. И это продолжалось с неделю, пока статуя не стала совершенным повторением ее фигуры. Ей бы давно пора привыкнуть, что это просто слуги и предмет обихода (как-то выражались ее подруги), но она никак не могла отделаться от мысли, что они люди, и исполняют работу. За что, Ульф ее и любил. Поэтому она, краснея, немножко потерпела. Самую малость. Муж хотел увековечить ее образ, дабы она служила примером для грядущих поколений его семейства. И она и не подумывала его разочаровывать. Тем более, что никто боле из островных лордов не слыл наделенным таким заботливым вниманием, как он.
Ульф, Ульф! Он взял ее в жены, когда она была еще девочкой, прятавшейся в платьях матери. Уже тогда начала распускаться ее юная красота, кою и углядел «мятежник с большой дороги», или «мятежник с большака», как его прозвали для краткости. Вентиляторы с серебряным ободом, на гранях балкона обдували лоб, немножко спутывая волосы. Служанки зевали, вглядываясь в северо-западный лес — где-то там проходила торговая дорога, по которой раз в неделю пускали в город. А ветряки с гор, вбирая силу ветра, передавали по проводам ток, и тут же запускались по инерции «обдуватели». Вся эта конструкция работала благодаря гению с Гассона — закрытому острову, похожему на плавающее кольцо.
Она вдохнула полной грудью обросив взглядом «свой» дом. Вот оно! — Великолепие. Синицы на перекладинах, стаи журавлей в чистых озерах, ждущих лета. Зеленый как прорисовывающиеся под рассветом деревья, Благовонный Дворец был составной частью природы и многообещающе делился списавшими со стен спелыми плодами и молодыми саженцами, распрямляющими упругие листья из ямок с землей. Слуги могли прилечь в тенях раскатистых лиственниц и отведать фиников, ягод и иных плодов.
