У некоторых жизнь течет приливами и отливами. Нахлынут дела, затопят по горло, и потом спад, некоторое затишье. У нас же в цехе, если сравнивать его с морем, бил прибой. Непрерывной чередой ударяли волны заданий, и мы не только от них не уклонялись, но и сами старались их увеличить. Казалось бы, текучке и всякого рода хлопотам нет конца и края, некогда оглянуться вокруг, поразмыслить о завтрашнем дне. Но так могло показаться только непосвященному. У нас постоянно рождались новые замыслы. Цех был как бы в безостановочном движении, ни на минуту не прекращалось биение мысли, не было лишь покоя. И нам нравился этот прибой, никто не хотел штиля.
Мы по-прежнему варили сталь, но варили ее лучше, дешевле, больше и к тому же, осваивали теперь новые марки стали, которые были гораздо сложнее предыдущих. Много времени и сил отнимало расширение производства: строили еще два конвертера, средства для этого были отпущены наркоматом.
— Вот пойду на новый конвертер, и уж до конца, — заранее бронировал себе новое рабочее место Бредихин, с нетерпением ожидавший завершения строительных работ.
— Хороший мастер, легко с ним. А главное, завсегда спокойный, — говорили в его бригаде.
— По-новому жить начал, — не скрывал своей радости, Бредихин. — Цель появилась: выйти с бригадой на широкую дорогу. Хватит мне в новеньких ходить. — И, понизив голос, добавил, вроде по секрету: — Мы, товарищ начальник, надумали на крепкой стали обогнать первую бригаду.
Жил теперь Алексей с большой мечтой — значит, интересно жил. А Евдокия Тихоновна чуть ли не совсем переселилась к нему и помогала, как родному сыну, растить дочку.
— Как маленькая моя тезка поживает? — поинтересовалась я, заглянув в будку подъемника к Евдокии Тихоновне.
— Видишь, как оно обернулось, привыкла к девочке, все равно, что внучка мне она. Вот женится когда Алексей, заберу ее к себе.
Я представила себе, как оживет уютная комната этой труженицы с появлением ребенка, и пообещала приходить в гости.
— Чего доброго, улетишь скоро от нас, до гостей ли будет тебе, — с сомнением покачала головой Евдокия Тихоновна.
— Странно, — подумала я, — сговорились они, что ли? И Иван Николаевич тоже на днях сказал вскользь: «Когда-никогда, а с цехом расстаться тебе придется».
— Нет, — ответила я, — крылья еще не отросли, никуда от вас не улечу.
Ответила — и думать забыла об этом разговоре. Но вскоре на завод приехал секретарь обкома. Зашел к нам. Расспросил о делах, а перед самым уходом как бы невзначай: «Пора, пожалуй, испытать свои силы на более крупном деле». И хотя разговор был неконкретный, он насторожил. Секретаря обкома не решалась просить, чтобы пока не разлучали с цехом. Вскоре меня вызвали в Москву и предложили стать ни более ни менее как директором нашего завода.
Никакие доводы, никакие мои отговоры не помогли.
Прощание с цехом чем-то напоминало мой отъезд в «неизвестность», когда прощалась с Домом рабочего подростка. Годы совместной работы сдружили нас — и сдружили крепко.
— Сказать по правде, то все эти годы шел я в цех с радостью, скучал без него. Радовался хорошему, печалился, когда непорядок какой получался, — говорил Иван Трифонович. — Думаю, потому так случилось, что мы стали хозяевами цеха. Решали все вместе с начальником и в то же время ощущали крепкую руку. Хоть и приятно, что начальник наш стал директором завода, но и жаль…
Я, конечно, понимала: сколько ни уделяй теперь внимания цеху, непосредственной связи с каждым рабочим, с каждым его производственным участком уже не будет. И тоже жалела… А рабочие все выступали.
— Вот что, люди добрые, я вам скажу. Тружусь здесь девять лет, характером, если подумать, человек я мягкий. Завсегда безответный, и вроде, меня никто не знал. Но как назвала меня начальник цеха не просто по имени; а Мокей Иванычем, меня, значит, шлаковщика, который, все считали, только руками работает, а головой — ни-ни, и замечали мою работу, только когда вдруг задержка какая выходила, а так — вроде и нет меня в цехе. Так вот, с той поры, скажу я вам, и сам другой человек стал, — взволнованно говорил Мокей Иванович. — Раз мне доверили других обучать, и сам учиться начал. Больше и дальше видеть стал. Напарник мой говорит: «Ты, Мокей, скоро готовый мастер канавы». А корень всему — уважение к рабочему человеку. Вот за это вам, товарищ начальник, наш низкий поклон.
Каково слушать такое? Подошла к Мокею Ивановичу, крепко пожала его честную рабочую руку и поблагодарила за науку жизни, которую получила в цехе от многих рабочих, в том числе и от него.
Мы в работе настолько привыкли друг к другу, так понимали один другого и помогали друг другу, что даже мои депутатские дела в немалой степени стали делами нашего коллектива. Производству руководитель отдает почти все свое время, без остатка, депутатская работа тоже требует внимания и времени. Эти две огромные обязанности надо было как-то совместить, и поскольку я чуть ли не жила в цехе, то, естественно, не упускала случая посоветоваться со старшими товарищами, как и что ответить избирателям, как лучше выполнить их просьбы.
