Черноту неба пронзили слепящие лучи прожекторов, они то расходились, то пересекались и, наконец, мертвой хваткой взяли в свои клещи вражеский самолет. К нему мгновенно потянулись со всех сторон пунктиры трассирующих снарядов и пуль. Наблюдая за этим поединком, я оступилась, почувствовала за спиной стену, а та неожиданно для меня вдруг подалась назад, хватаясь руками за… воздух, я летела куда-то в кромешную тьму.
— Ложись!
Короткая команда прижала меня к полу, и тотчас раздался мощный взрыв, со звоном посыпались стекла. Все это произошло буквально в считанные секунды, я не успела ни испугаться, ни удивиться. Почти у самого моего уха послышался шорох, чиркнула спичка, высветив давно не бритое, пропаханное глубокими морщинами лицо, взъерошенный венчик седых волос, торчком торчащие брови. Видимо, охранник.
— Кто такая?
Спичка догорала. Послюнив пальцы, он погасил ее, зажег вторую, не глядя, привычным движением вытянул из бокового кармана промасленной стеганки очки, привязанные веревочкой к верхней петле. Водрузив их на нос, он снова строгим голосом потребовал предъявить удостоверение личности. В который уже раз за сегодняшний вечер! Я безропотно протянула предписание и едва поверила своим ушам:
— Ага… Сейчас мы тебя сведем, куда указано… — Он еще раз чиркнул спичкой, нащупал и поднял с полу фонарь, закрыл дверь на засов.
Я огляделась и поняла, что нахожусь в проходной.
— Пошли!
Помня предостережение повстречавшегося мне путейца, я молча, ни о чем не расспрашивая, последовала за охранником. Мы миновали что-то вроде двора и вошли в широко распахнутые ворота депо.
В депо окна разбиты, холодно. Тусклые лампочки прикрыты сверху козырьками. Когда умолкают зенитки, слышно как выстукивают знакомую дробь пневматические молотки. Из-под железных листов — своего рода укрытия — выбиваются голубые всполохи электросварки.
Над ямой стоит двухосная платформа, мне хорошо видны нависающие над ее скатами броневые листы: тут тоже идет сварка.
— Сидорыч, ты бы в убежище ушел, а то сам ходишь и девчонку за собой ведешь. Непорядок, — сняв на мгновение защитные очки, пошутил сварщик.
— Так-то оно так, а ты, Филипушка, как думаешь, правила поведения во время воздушной тревоги тебя не касаются? — ответил в том же тоне вахтер. И в это самое время снова раздался сильный взрыв, казалось, земля задрожала.
Но Филипушка уже в очках, и сварку продолжает. Неподалеку рвутся бомбы, дрожит под ногами земля, но никто не уходит со своего рабочего места, каждый продолжает заниматься своим делом. Люди ремонтируют паровозы, строят бронепоезда. Здесь тоже фронт.
— Это, видать, Сидорович, потому так фриц активничает, что ты со своего поста ушел, — раздался четкий, громкий голос. — Когда человек на своем посту, вражеские бомбы бессильны, — улыбаясь и будто не замечая бомбежки, спокойно подошел к нам офицер.
Отутюженная гимнастерка, белоснежный подворотничок, надраенные сапоги, сверкающие пуговицы… Странно было видеть в прокопченном, задымленном депо этого щеголеватого военного.
— Вот я тебя и доставил к кому надо, — охранник передал военному мое предписание и, обернувшись ко мне, степенно пояснил, что, дескать, товарищ старший лейтенант нынче дежурный по дивизиону бронепоездов.
«Наконец-то…» — с облегчением подумала я и спросила старшего лейтенанта:
— Можно увидеть командира дивизиона?
— Идемте. — Он понял из предписания, что я назначена в дивизион и сказал: — Это хорошо, — значит, нашего полку прибыло. Вы у нас будете пока единственная девушка. Не страшно вам?
Мы шли вместе по железнодорожным путям. Он высокий, с военной выправкой — один его шаг равен не менее трем моим, и обидно, когда на меня он смотрит сверху вниз, уже это одно создает впечатление некоторой покровительственности, а если еще отстанешь, нет — надо приложить все усилия и идти вровень.
А он все говорит, расспрашивает, но не хочется отвлекаться разговорами, главное — не отставать, и я молчу. Старший лейтенант явно разочарован, разговора не получилось, и наконец он тоже замолчал.
— Вот здесь наш штаб, — показал он на пассажирский вагон.
Рядом на путях стоят платформы, и зенитчики ведут огонь по самолетам противника. Тревога еще не кончилась. Стоят теплушки, кругом темнота, все освещается только во время пулеметных очередей и разрывов снарядов. В перекрестье лучей опять «мечется» пойманный враг. И как же велико счастье — вражеский самолет наконец загорелся. И так же, как тогда под Москвой, кричали все: и старики, и дети, так и сейчас и солдаты, и командиры, и мой важный сопровождающий, выражают свою радость. Сохранить сдержанность не удается.
Отбой воздушной тревоги объявляет полюбившийся всем диктор Левитан. И в словах: «Угроза воздушного нападения миновала. Отбой!» — слышится радость за сбитый самолет противника и уверенность, что всех, кто посягнет на нашу землю, постигнет такая же участь. Здесь же слышится приказание командира: «Наблюдение за воздушным противником продолжать, боеприпасы пополнить».
— Товарищ майор, разрешите — к нам прибыло пополнение через депо.
