В течение этих страшных семи суток глаза были сухие, сердце обливалось кровью и губы негласно твердили одно — отомстить за горящие города и села, за истоптанные хлеба, за убитых здесь на дорогах и раненых людей, за плачущих и стонущих ребят, зовущих своих, уже мертвых, мам. За этот ревущий скот, который тянется на восток. За все то горе, которое принесли фашисты на нашу родную землю.
Я шагаю по всегда такой родной и любимой Москве, трамваев нет, иду пешком, денег с собой нет. Иду и будто все вижу в первый раз. Вот Охотный ряд, гостиница «Москва». Здесь я жила во время последней командировки вместе с Броней, а рядом жил Иван. Может этого не было? Нет, было, было… Была любимая работа, было творчество, созидание, была радость жизни, были рядом такие близкие, родные люди.
Броня и оккупированная земля — не укладывается в мыслях это. Детский дом, Дом рабочего подростка, наши воспитанники и воспитатели — и неужели все это там осталось, а может, успели куда-то уехать на восток? А Москва, разве может сердце всей страны переместиться куда-то? Нет, сердце у нас одно, и за него надо драться в жарких схватках с этим жестоким врагом — защитить Москву, защитить сердце Родины-матери.
И после этих семи суток нахождения в самом горниле войны оставаться здесь, на танкоремонтном заводе?! Нет и нет. Только на фронт!
На трибуне Марина Раскова в военной форме, лицо опалено фронтовыми ветрами. Словами и сердцем она звала на борьбу с врагом, а глаза светились верой в нашу победу.
В Доме Союзов проходил митинг протеста передовых женщин Москвы против вероломного нападения фашистских варваров на нашу родину.
Здесь же, в этом зале, мы слышали слова пламенной революционерки, одного из основателей Коммунистической партии Испании Долорес Ибаррури. Мы не знали испанского языка, но понимали ее речь — у пламенных сердец общий язык. И когда она вышла к рампе, подняла сжатый кулак и воскликнула: «Но пасаран», — этот клич поднял всех с мест, вызвал бурные овации, слезы, стремительный порыв борьбы за Родину с самым жестоким врагом, с фашизмом.
В памяти встал заводской клуб, плакат, любовно выписанный, с этим же кличем республиканцев.
Рабочие руки нашего заводского коллектива, их горячие сердца, которые посвящали лучшие показатели своей работы испанским республиканцам, борющимся с мятежниками, с фашизмом. Создавали фонд помощи республиканцам, вносили свои трудовые деньги и сердечное тепло.
Маленький Пьеро из Севильи — сын мастера-сталевара Самусия Карповича Хроничева. Его, трехлетнего мальчика, вырвали тогда из фашистских лагерей, — он познал свободу в нашей стране, он обрел вторых своих родителей. Защитить его сейчас наш долг, наша обязанность. И мы его выполним!
С наспех собранным маленьким баульчиком, в кожанке, которую мне дала одна из сотрудниц наркомата: «Поносишь вместо военной формы, когда еще тебя обмундируют…»
Я шла, прощаясь с Москвой. Красная площадь — спокойная, несокрушимая, как море. История Руси здесь зримо утверждает непоколебимость и уверенность нашего народа, и это рождает гордость, вливает новые силы.
У Мавзолея Ленина я остановилась и мысленно клялась — в священном бою за свою Родину вместе совсем советским народом сохранить вечный покой великого вождя, сохранить все, что ленинским зовется, — отстоять нашу великую Отчизну. Я шагала по улицам и площадям в этот ранний час и казалось, впервые вижу Москву.
Улица Горького пустынна, печальна — витрины заложены мешками с песком, на окнах лоскутки бумаги наклеены крест на крест, а вдоль улицы ветер несет обрывки газет, бумаг — никого кругом, но так только кажется: неожиданно появляются патрули — уже раз пять останавливали меня и проверяли документы. Поэтому, не пускаясь и сейчас ни в какие объяснения, я вынула из нагрудного кармана только что полученное от начальника управления кадров бронетанковых войск предписание. Там было сказано, что мне надлежит явиться в формирующийся дивизион бронепоездов.
— Воинский эшелон, говоришь? Вроде, стоит какой-то около депо, — отозвался на мой вопрос повстречавшийся у железнодорожной стрелки рабочий-путеец, но едва сделала несколько шагов, как яркий пучок света ручного фонарика ударил мне в лицо. — А тебе по какому делу нужен воинский эшелон? Покажи документ! Слышь? — Луч фонарика впился в белый листок с внушительной печатью. Медленно прочитав предписание, сперва про себя, а потом вторично, вслух, путеец ткнул пальцем куда-то вбок:
— Во-он туда двигайся… Да не очень-то про эшелон распространяйся…
То и дело спотыкаясь о шпалы, я двинулась «во-он туда», но глаза в темноте почти ничего не различали.
Неясные, приглушенные шумы железнодорожного узла внезапно перекрыли мощные прерывистые заводские гудки, вой сирен, разноголосица паровозных свистков — воздушная тревога!
