Снаряды противника падают совсем близко, обсыпают землей, но мы ничего не замечаем, кроме торчмя торчащей шпалы. Двое бойцов, лежа на боку, приподнимают рельс, старшина, лежа на спине, ногами умудряется протолкнуть под него шпалу, вскоре забиты костыли. Как, чем — даже трудно понять, но работа сделана.
По очереди выбираемся из-под площадки, и не веря самой себе, едва выбравшись, кричу изо всех сил командиру: «Можно двигаться…» И еще руками дополняю эту возможность, ведь при такой канонаде ничего не слышно, и только, когда проходит весь бронепоезд через это «зловещее» место, где снаряды противника кучно ложатся один к одному, мы на ходу вскакиваем на платформу и, выйдя из зоны действительного огня, начинаем ощущать пережитую опасность.
Корректировщики по радио (в рубке стоит радиостанция) поздравляют нас с удачным началом боевых действий и передают братское спасибо артиллеристов, развернутых в этом же районе.
Командир и комиссар благодарят все боевые расчеты и, к радости нашей, выносят отдельную благодарность технической службе.
Сколько впоследствии было благодарностей технической службе, наград, но это первая всегда оставалась на особом счету.
— Ведь впервые ремонтировали под артиллерийским огнем противника, но поверишь, мы не замечали шума снарядов, я видел только вывернутую шпалу, из-за которой не смогут вовремя уйти отсюда бронепоезда, и уже только в бронеплощадке, когда командир объявил благодарность, я ощутил озноб, мы в любой момент могли оказаться под бронеплощадкой навечно, тогда и вовсе беда была бы, ведь туда подлезть мудреное дело, а тем более уже место занято, — добродушно делился старшина Лобанов с дружком Горгурой, — но ребята наши все же молодцы, никто и не думал об опасности, пока не закончили ремонта.
— Мы тоже, конечно, ни о чем другом, кроме как о выполнении команд, подаваемых командиром, не думали, — говорит Горгура, — но вы-то ведь ничем не были прикрыты и работали.
После первого боя у каждого столько впечатлений, что, кажется, их с лихвой хватило бы на всю жизнь. Однако любой из последующих дней приносит не менее сильные впечатления, они, наслаиваясь друг на друга, мало-помалу становились привычными и уже не будоражили воображение. Мы и не заметили, как огневые налеты на позиции врага постепенно превратились для всех нас в повседневную боевую работу. Чем дальше, тем больше мы понимали как много теперь зависит от воинов-ремонтников, от их поворотливости, сообразительности и бесстрашия.
Не случайно Степан Сидорович, наш комиссар, в наиболее критические минуты оказывался рядом с нами. Никого он не поторапливал, не поучал, — нет, это было не в его обычае, и, однако же, само присутствие этого человека с неизменной, торчавшей в уголке рта толстой цигаркой, заставляло людей подтягиваться и внешне и внутренне, и работа спорилась, хотя и в неимоверных трудностях.
— Трудности взвешивать будем после войны, а теперь надо думать, как лучше воевать, — любил повторять комиссар. И как-то само собой получалось, что никто в дивизионе не сетовал на возникавшие сложности. А ведь еще совсем недавно до того, как мы надели солдатские шинели, не каждый из нас поверил бы, что сможет жить той жизнью, какая выпала нашему дивизиону: в лесу, на колесах, нещадно поедаемые мошкарой, лицом к лицу с жестоким врагом — воздушным и наземным противником, но мы втянулись и вскоре многого не замечали — ведь надо!
Степану Сидоровичу было лет под сорок. Чуть выше среднего роста, с открытым добрым лицом, он отличался завидным здоровьем и стоической выдержкой, ничего не решал сгоряча, а главное, не пытался подменять командиров. Свое мнение высказывал открыто, честно, прямо, и это придавало особый вес его словам. Такой же прямоты требовал и от подчиненных.
На войне человек весь на виду, и, вероятно, поэтому в дивизионе довольно скоро распознали истинную цену друг друга. Сказать, что Степан Сидорович был добр к людям — недостаточно, вернее, не совсем точно. Его доброта представлялась удивительным сплавом человечности и бескомпромиссной требовательности. И так как он ни в чем не делал скидок самому себе, бойцы считали его исключительно справедливым, и, быть может, неосознанно, подражая своему комиссару, равняясь на него, нередко без каких-либо подсказок со стороны брали на себя многое сверх положенного.
Ветер ли, дождь ли, — день свой он начинал с зарядки, после чего обливался холодной водой, а с наступлением зимы обтирался снегом и делал это даже после самых тяжелых боевых действий.
— С природой воюю. Она каждый день в человеке клетки убивает, а я каждый день способствую их возрождению, — озорно улыбаясь, шутил он.
Даже получив ранение в руку, Степан Сидорович не дал себе ни дня передышки. А как умел он поговорить с человеком!
