Старший лейтенант Козырев в последнее время ходил подавленный, уединялся. Не приходили больше письма из дому — как отрезало. А там жена, двое малых ребят — фотографии их Козырев всем показывал и при этом всегда улыбался, а на ней — смешная девчушка с кудряшками и курносым носиком, и мальчонка — настоящий сибиряк — «чалдон», — хвалился старший лейтенант сыном. О жене ничего не говорил. И когда приходит почта в часть, Козырев стоит в сторонке, с тоской и надеждой смотрит, как раздаются всем письма и, ничего не получив, уходит с понурой головой, стараясь никем не быть замеченным.
«…Ушла от него жена Тамара, а детей оставила у своей матери и находятся они, как мы выяснили, под хорошим присмотром…» — писал военком нашему комиссару в ответ на его запрос.
Долго в этот раз шла беседа у Степана Сидоровича с Козыревым.
— …Война, брат, тяжелое испытание для человека, — говорил комиссар, когда мы вошли к нему с командиром, — это проверка каждого на верность народу, на прочность физическую и моральную. И как правило, на таких крутых поворотах проявляется сущность человека. Ничтожное, мелкое всплывает на поверхность, и жизнь его отметает. Вот так и твоя Тамара. Какой, скажи, она тебе друг на жизненном пути? В самый трудный момент ушла от детей, от тебя фронтовика. Переживаешь, и это понятно, но лучше с таким человеком расстаться раньше, чем губить впоследствии всю свою жизнь.
Степан Сидорович говорил медленно, волновался, и сам переживал.
— Вы только посмотрите на него, — обратился он к нам, — родина отметила его двумя орденами, как смелого, отважного разведчика, — да за такого героя лучшие девчата страны пойдут, а за детей волноваться не надо, — присмотрены будут, а ты горевать вздумал.
Ушел Козырев приободренный, хотя, конечно, боль его сразу не прошла. А комиссар ходил взад-вперед, думая о том, как же дальше помочь старшему лейтенанту в его беде.
— Сидорович, смотрю я на тебя, слушаю и всегда думаю, — пооткровенничал скупой на слова командир, — щедро же наградила тебя природа каким-то особым даром — уметь найти для другого те единственные слова, которые так необходимы человеку именно в эту минуту.
Степан Сидорович слушал командира, опустив голову, смущаясь, даже краска выступила на лице.
— Да какой тут дар. Этому обращению с людьми научил меня заводской коллектив, где я вырос и работал, а главное, партия — она нас учит быть всегда среди людей, помогать людям, и все такое… — и, смущаясь, закончил этот разговор, словно проглотив что-то.
Правильно говорил комиссар, и все же мне всегда думалось, что Степан Сидорович действительно обладал особым даром в общении с людьми и именно эти качества характера сделали его в буквальном смысле слова — совестью нашей части.
Густой туман, казалось, прижимает к земле — все покрылось влажной изморозью, и вдруг в такой мгле, в такую рань — воздушная тревога. Нас разыскивала «рама». Висела, можно сказать, чуть ли не над самыми нашими головами, но немецкий воздушный разведчик видел под крылом самолета лишь рощу да болотную топь. Вот что сделала искусная маскировка!
Запасные пути — места стоянки подразделений бронедивизиона, — благодаря стараниям бойцов, преобразились — теперь это была «роща», неотличимая с воздуха от той, что подступала к железнодорожному полотну. Пути были прикрыты матами, сплетенными из веток руками бойца хозвзвода Косоротикова.
— Гляди-ка, даже головы не поднял, — комиссар кивнул в сторону Косоротикова, глаза его потеплели.
Да, Косоротиков уже ничем не походил на того настороженного, боязливого человека, каким мы видели его совсем недавно, когда бронепоезда только еще шли в сторону фронта.
…Мерно постукивали на стыках рельсов колеса. Начинался рассвет. Внезапно из низко нависших над бронепоездами свинцовых туч тогда тоже, что называется, вывалились вражеские бомбардировщики.
— Воздух!
Мгновение — и зенитчики открыли огонь, заработали пулеметы. Грозно поднялись стволы танковых пушек. Взрывы сбрасываемых с самолетов бомб сотрясали все вокруг. Броневые листы рубки, где по указанию командира находились связист и я, трещали. Казалось, еще секунда и они развалятся, разлетятся.
Связист, с виду чуть ли не подросток, судорожно прижав телефонную трубку к уху, вскакивал при каждом взрыве и смотрел на меня широко открытыми, полными ужаса глазами. Когда же осколки ударили, заплясали по броне, он отпрянул от стенки, плашмя бросился на пол, не выпуская, однако, трубки из руки. Я неотрывно глядела в щель. И вдруг…
— Смотри! Смотри, Семен!
Как-то нелепо кувыркнувшись, задымил и стал падать самолет противника.
Паренек нерешительно поднялся, прильнул к перископу.
— Улетают! Улетают!.. — По возбужденному, раскрасневшемуся лицу связиста видно было — сковывавший все его существо страх проходит.
