И все же во всех своих разных стремлениях, поисках мы сходились в одном — мы все страстно желали учиться, сохранив на всю жизнь в своем сердце и в памяти слова Ленина: «Коммунистом стать можно лишь тогда, когда обогатишь свою память знаниями всех тех богатств, которые выработало человечество». Для этого надобно всегда упорно учиться. И это было такое волшебное чувство, которое несло нас на крыльях в новые миры, придавало невероятные силы, энергию, веру в жизнь, умение легко переносить все трудности.
Но какой избрать путь — кем быть, чтобы с пользой и интересом отдать свои силы?
Прошло немного времени, и в Доме рабочего подростка, на Фабричной улице — проводы.
«Матери-родине, которая вас взрастила, нужны хорошие специалисты, и вы должны ими стать!» — таким было напутствие Николая Лукича.
Многие из нас, окончившие школу, прощались со своими воспитателями, друзьями и подругами, уезжали с путевками гороно и в разные институты. Двое направлялись в столицу Украины держать экзамены в институт, а в какой — еще не знали. Это были Иван и я. С крашенными суриком чемоданчиками из фанеры, сделанными нашими ребятами, уезжали мы первыми. Я несла чемоданчик в левой руке, а в правой ощущала тепло руки Веры Александровны и трепет, боязнь ее потерять.
«Что бы я ни делала, куда бы ни шла, — меня сопровождают внимательные глаза и теплые руки тех, кто нас растил, и вместе с этим растет моя обязательность», — на прощанье говорила Броня. Расставаясь, она повисла на шее и твердила одно:
— Мы никогда, никогда не расстанемся. Это только временно, только временно.
И мы без стеснения лили слезы, одновременно смеялись, когда ввалились в вагон с гомоном и шутками, ведь я впервые ехала поездом, а билет в руке так зажала, «будто в тисках закрепила», — шутил Володя, мой товарищ по озорству, — я боялась потерять, ведь он был воплощением мечты, он давал возможность мчаться дальше, догонять удалявшийся горизонт.
А перед глазами снова и снова лица наших воспитанников, соучеников, и до чего же трудно с ними расставаться!
Вот чуть поодаль от всех стоит Тимофей, тот самый, что ужа под подушку Степы Марьина подложил — он стоит, широко расставив ноги, и ждет своей очереди, чтобы попрощаться с нами. Всегда невозмутимый, он до боли пожимает мне руку и крепко, по-братски, прижимает к своей богатырской груди, так, что его комсомольский значок впивается мне в щеку. И пусть у него не падают так обильно слезы, как у меня, но они есть, они видны. Рядом Володя, прощаясь с ним мы почему-то оба смущаемся, смотрим под ноги, но до чего же грустно…
Над всеми возвышается мощная фигура нашего дяди Михася. И я снова ощущаю доброту его ласковых рук с синими ручейками. Прощайте — родной наш Николай Лукич! Хочется крикнуть так, чтобы он, Вера Александровна и все, все наши услышали бы этот отчаянный крик. Прощай и ты, наш Рыжик!.. И я не отрываюсь от окна — не могу, и крепко прижимаю подаренную дядей Матвеем «Аленку» — это его самая любимая расписная тарель, я боюсь и ее выпустить из рук.
Поезд тронулся, проплыл мимо перрон, замелькали деревья, а у крайней березки, обхватив ее рукой, осталась стоять наша родная милая мама — Вера Александровна. Я впилась пальцами в открытое окно, не отрывая взора от того, что неизбежно отдалялось от нас. И только дорожка пара и дыма, уносимая ветром в сторону нашего дома, еще соединяла с тем, что так дорого сердцу, что так больно оставлять.
Монотонный стук колес на стыках рельсов вызывал какую-то обреченность, рядом молча стоял Иван.
Вдруг на плечо мягко легла чья-то рука:
— Чего же вы, ребятки, так горюете. А ты зачем слезы льешь? А ну-ка выше головы!
В голосе сочувствие и поддержка.
Взял за подбородок, не снимая руки с плеча, повернул мою голову от окна. Я кулаками вытираю слезы, а они не останавливаются, и сквозь них увидела командира со «шпалой» в петличке. Светло-русые волосы небрежно падали на лоб, на нас смотрели добрые улыбающиеся серые глаза и будто что-то родное коснулось. «Как дядя Коля», — промелькнуло в голове.
— Гляжу, ребята в юнгштурмовских костюмах, да еще с портупеями, подумал, товарищи по оружию, ведь почти военные, и вот «тебе, бабушка, Юрьев день» — слезы, да какие!..
Все в вагоне слушают, наблюдают и улыбаются, улыбаюсь сквозь слезы и я, держа Ивана за рукав, как за опору.
«Виктор Емельянович», — отрекомендовался военный. Оказался он нашим соседом по купе, ехал до Киева и своим вниманием, добротой смягчил тяжесть разлуки, мы почувствовали себя в вагоне будто дома. Интересовался жизнью школы, Дома рабочего подростка, отгадывал, у кого какие обязанности и специальности из провожавших нас воспитателей и преподавателей. Очень понравилась ему по внешнему облику Вера Александровна.
— Верно, Оленька, это ведь ваша мама?
