Днепр встречает нас во всей своей неописуемой красе летнего утра, это широкая вольная река, воспетая Гоголем и Шевченко, и в ушах звучит: «Реве тай стогне Днипр шырокый», — и нам рисуются кручи над Днепром, на которых похоронен по своему завету Шевченко. А Крещатик! Все надо увидеть и непременно сегодня же, и мы жадно смотрим в окно, как бы чего не пропустить, и волнуемся, как бы все успеть: ведь впервые встречаемся с таким большим городом и тем более с Киевом — нашей давней мечтой.
— Ребята, спокойнее. Все успеем, все увидим, до двенадцати сами походите по городу, я это время буду в части, а с двенадцати встретимся на вокзале, и до отхода поезда на Харьков буду в вашем распоряжении, — успокаивает нас Виктор Емельянович.
С вокзала решили пойти на Крещатик. Идем улицами, бульварами, поражают нас большие каштановые аллеи, зелень, цветы, поражают витрины. И сами люди: и нарядные, и обычные, но их много, все спешат. Мы уже порядочно прошли улиц от вокзала, а Крещатика не видим. Нам казалось, он должен появиться перед нами каким-то необыкновенно шумным, нарядным, чуть ли не живым.
— Скажите, пожалуйста, где здесь Крещатик? — спросили мы у проходившей женщины.
— Что? Крещатик? Ах вы бисовы диты, смеяться вздумали надо мною? Вот, полюбуйтесь, какие теперь дети пошли, никакого уважения к старшим. Стоят на Крещатике и спрашивают: «Где Крещатик?»
Мы стояли полны недоумения, а она, уходя, продолжала что-то нелестное говорить в наш адрес. И прохожие косо посматривали на нас, не зная, чем мы обидели эту женщину.
Сразу как-то померкло и свежее раннее утро, и красота каштановых аллей, магазины, витрины, дома, и мы медленно, осторожно поплелись обратно на вокзал, не обмолвившись ни одним словом, чтобы не показать боли от нанесенной нам обиды.
Вокзальная суета, шум, поиски места, где бы присесть, клунки и чемоданы, множество лиц — веселые и грустные, кто-то смеется, кто-то плачет, где-то поют. Новизна впечатлений, непривычная обстановка мало-помалу отвлекли от мыслей, одолевавших ночью: как-то теперь там, в родном нашем доме?..
Мы сидели и с удовольствием уплетали сухую таранку.
— Ребята, давайте к нашему столу, он у нас вроде бы посытнее, не стесняйтесь, место найдется!
Перед нами стоял черноглазый паренек, чуть постарше нас, с комсомольским значком на груди. Лицо его светилось такой доброй улыбкой, что и мы невольно заулыбались в ответ.
— Зовут меня Анатолий, а это мои братья по коммуне имени Дзержинского, Николка и Сергей. — И он указал на парнишек, сидевших поодаль у поставленного ребром и застеленного газетой чемодана.
Все это было сказано так просто, что нам и в голову не пришло отказаться от приглашения: подсели к «столу»-чемодану, еда на нем действительно вкусная, ребята приятные. Посыпались вопросы, и выяснилось, что дружная троица работает на Харьковской обувной фабрике, а здесь, в Киеве, проходила «творческую практику» и теперь возвращается домой, Ребята вместе росли, вместе воспитывались и чувствовали себя родными. И нам с ними было легко и просто, но удручало, что первый час, а Виктора Емельяновича нет еще, и мы об этом поделились с ребятами.
— А вдруг, ребята, он «контрик» какой, ведь кровь у него течет не пролетарская.
— Толя, прошу тебя, не надо так — он очень и очень хороший человек. И при чем тут кровь? Жил он в бедной и очень честной семье с дедушкой и бабушкой, и жил тяжело — без отца и без матери. Он не буржуй, он такой же, как и мы, воевал.
— Правильно Оля говорит. При чем здесь кровь?
— Вот был у нас в коммуне Сенька Хромой. Родился в бедной семье, а был приемышем кулака и до двенадцати лет жил в кулацкой семье. Пришел к нам со всеми кулацкими замашками. В тумбочке все, все собирает, и свое и не свое, и прячет ото всех. Тайком съест лишний кусок, никогда ни с кем не поделится, на всех нас зверем смотрел. Много трудов стоило его перевоспитать, а кровь текла не «голубая». Хромым его называли за кривой нечестный характер. Нет, кровь ни при чем.
— Да ты смотри, как заговорил наш Николка, вроде совсем взрослым стал, — говорит Толя.
Николке в то время было шестнадцать лет, но Толя и Сережа его опекали, как маленького, хотя они были не намного старше.
И вдруг сзади нас мы услышали:
— Правильно, ребята, кровь тут ни при чем. Вот вы все считаете себя родными — почему? Да потому, что вместе росли, вместе воспитывались, друг друга понимаете, помогаете, заботитесь друг о друге, и поступки ваши, хотя и неодинаковые, но в больших вопросах жизни все же одинаковые. Значит, не голос крови создает родство и схожесть поступков и характеров, а условия воспитания — вот так, друзья-коммунары… Итак, я вижу ваша семья выросла, ну что ж, давайте тогда вместе и осматривать город.
Мы с торжеством смотрим на ребят и особенно на Толю, я бесконечно горда и счастлива, что Виктор Емельянович нас не подвел — пришел. И все довольные и гордые, что с нами военный, — да еще командир, — идет по городу. «Жаль «эта женщина» не видит «какие теперь дети пошли…» — подумалось мне.
