— Скорее всего, Винс её разыщет. И вернёт. Милая, ты же знаешь, чем, помимо муштры своих молодцов, занимается наш капитан? Аннет была е г о человеком. Не пугайся, говорю «была» лишь оттого, что в любом случае — она на него больше работать не будет. Что, если она попадётся на глаза тому, о ком собирала сведения? А у него после некоторых событий может быть на Аннет зуб. Нет уж, пусть лучше мы найдём её первыми. Поговорю с Генрихом. Похоже, он жалеет, что поторопился с решением: как-то он не слишком огорчился, узнав, что его женщина скрылась от менталиста… Попробуем найти ещё какой-то вариант.
Марта порывисто обернулась. Его светлость с удовольствием поцеловал жену в лоб, скользнул по щёчке к благоухающим упругим губам, которые всегда так жадно отвечали на его поцелуи… Не отрываясь от важного дела, провёл рукой по краю столешницы — и над объёмной картой развеялись облака; уплощились горы и холмы, миниатюрная Франкия нырнула в глубь скрытого от глаз потайного отделения…
— Ох, Жиль… — Только и сказала Марта, обнаружив себя сидящей на столе, уже без туфелек. — Да ведь… разве можно — здесь-то? Не в спальне?
— Милая, так ты же наказана, — шепнул муж. — Так что — смирись и терпи.
Наверное, это было неправильное наказание. Но что поделать: в судейской практике бывало, что преступнику прощали вину. Например, за юные года и свойственное им недомыслие…
Капитан Модильяни имел обыкновение не поддаваться эмоциям, и потому, по мнению окружающих, характером отличался ровным, почти дружелюбным. Однако при известии, что разыскиваемая по всей столице пропавшая девица Аннет ожидает его не где-нибудь, а в тюрьме, и не в камере, а под присмотром и опекой мэтра Александра Карра, коменданта — Винсент с немалым трудом сдержался от целого ряда энергичных восклицаний, не красящих настоящего мужчину и кавалера как в присутствии дам, так и в глазах собственных подчинённых, равно заместителей или рядовых.
— Не торопитесь же, капитан, — взмолился еле поспевающий за ним по затемнённому тюремному коридору комендант. Способный приноравливаться к любому шагу, он, на сей раз, безнадёжно отставал. — Ей надо привести себя в порядок, хотя бы относительный. Я уже послал за платьем моей покойной супруги, потому что здесь, как вы понимаете, женской одежды нет, а даме всё же нужно одеться…
Капитан словно налетел на неведомую преграду.
— То есть как это — одеться? Она что, явилась сюда… голой?
— Никак нет, господин капитан. — Александр Карр перевёл дух. — Но только чудовищно грязной. Вся в саже. От платья остались лохмотья, туфли потеряны, лицо… Одним словом, совершеннейшее непотребство. Хорошо ещё, каким-то чудом остался чистым плащ, им она и прикрывалась. Говорит, что привязала его к ноге, пока лезла через трубу, поэтому он практически не запачкался.
— Через… что?
Пламя настенных факелов изогнулось вопросительными знаками, поражаясь вслед за начальником Тайной службы.
— Более не могу ничего сказать, господин капитан, — ответил твёрдо комендант. С некоторых пор он, видите ли, несколько переменил своё отношение к женщинам, особенно если таковые служили при госпоже герцогине. Вообще всё, что было связано с юной госпожой Мартой, стало для него едва ли не священным, а потому — сама мысль, что спутница той, кого боготворит его маленький племянник, вдруг окажется в неловком положении и тем бросит тень на свою высокую покровительницу, ему… не нравилась решительно. Поэтому-то он и не подумал возражать на просьбы Аннет «хотя бы умыться», а сделал всё, что мог, видит Бог. Просто выполнил свой долг. — Я не стал вдаваться в подробности. Всё остальное ваша подопечная откроет вам лично. Одно только могу сказать, с её же слов: у неё к вам дело государственной важности. Прикажете пригласить менталиста и писца?
Мысленно капитан ругнулся. Чертовщина какая-то. Неужели его незадачливая протеже настолько во что-то влипла, что предпочла сдаться сама, рассудив, что жить с провалом в памяти безопасней, чем… Чем что?
— Нет, погодите, — ответил, поразмыслив. Перешёл на неторопливый шаг. — Может статься, уровень секретности тут таков, что услышанные сведения протоколированию не подлежат… Надо будет — я их приглашу. Где она?
— В комнатах наверху, господин Модильяни.
— Вы что, под замком её держите?
Несколько чистеньких смежных комнат на третьем этаже тюрьмы можно было назвать камерами лишь условно. Но именно они предназначались для содержания особ благородной крови, которым нет-нет, да случалось в ожидании допросов и последующего приговора коротать здесь время в компании прислуги, перед камином, пользуясь щедротами казны и личной комендантской кухни. Пока аристократ не осуждён — он вправе требовать соответствующего уважения. А уж в подвальные камеры, настоящие, холодные и сырые, с грубыми соломенными тюфяками на топчанах, с поганым ведром в углу и миской чечевичной похлёбки два раза в день, аристократы без особых церемоний водворялись только после решения суда. Впрочем, бывали случаи, когда с почётом и положенными рангу расшаркиванием их отпускались восвояси.
