На душе и без того было несладко, а тут совсем замутило. Послевкусие от молока показалось горьким.
Она отпустила девочек-горничных, сославшись на головную боль, и прилегла в широком кресле, утащив предварительно подушку с кровати. Думать не хотелось. Мир потускнел и вылинял. И даже подлец Маркиз не появлялся, а ведь это с его шкод всё началось!
Жильберт влетел в их спальню, когда Берта зажигала первые вечерние свечи. Взглядом ожёг горничную, та, пискнув, сбежала. Кинулся к задремавшей было Марте. Подсел, обнял, жадно вглядываясь. Жива. Цела.
— Ох, Жиль… — Очнувшись от сонной одури, она постаралась высвободиться. Находиться в его объятьях казалось нечестным. — Погоди. Я должна тебе кое-что сказать…
И сбивчиво, путаясь в словах, кое-как изложила ему историю своего страшного падения. Отводя глаза. Не решаясь глянуть в лицо.
Надо отдать должное: Жильберт д’Эстре умел слушать.
Дождавшись, когда супруга умолкнет, взял твёрдыми пальцами за подбородок, развернул к себе побледневшее от волнения личико.
— Марта… Ты хоть понимаешь, что я должен тебя наказать?
Да. Понимает. Натворила дел — надо отвечать.
… А потом, в уже кабинете, кивнул ей на хозяйское кресло.
— Садись.
Именно на него. Хоть и было поблизости несколько гостевых.
Не смея ослушаться, Марта осторожно присела на краешек. Деревянное сиденье показалось мягким и уютным, и каким-то… спасительным, что ли. Словно давало потерянную опору.
— Давай-ка я тебе кое-что покажу.
Его светлость нажал на несколько выступов в резной окантовке столешницы, и та вдруг чудесным образом раскололась на две половины, разъехалась, и из недр стола выплыло… нечто. Маленький мир — с горами, равнинами и реками, лоскутными полями, шпилями крошечных городских соборов и даже пасущимися на лугах коровами размером, пожалуй, не больше блохи. Над миниатюрной страной заклубились призрачные облачка. И даже вроде бы подул ветер, с той стороны, где, невесть откуда, из ничего, накатывали на песчано-скалистую береговую полосу пенистые морские волны.
— Это… Это мы, да? Галлия?
Похожую карту, только, разумеется, плоскую, нарисованную, она видела в роскошном географическом атласе, который недавно показывал ей мэтр Фуке. Так вот он на что намекал, говоря, что, ежели её светлость захочет увидеть ещё лучший вариант — ей только стоит попросить об этом супруга…
— Это вся Франкия, малышка. Мы, Галлия, здесь…
Герцог обвёл рукой обширный сектор, занимающий около половины чудесного макета.
— Вот Эстре, видишь? Вот твой Сар, совсем крошечная точка на границе… Надо будет — я расширю эту карту до пределов Европы, но тогда масштаб уменьшится, а мне часто бывают нужны детали. Однако, я сейчас не о том. Посмотри на всё это…
Он развёл руки, словно заключая страну в объятья.
— Посмотри на эту землю. Города. Деревни. Россыпи амбаров и зернохранилищ. Суда, речные и морские. Пограничные заставы и военные лагеря. Торговые караваны. Это всё — моё. Мой отец, мой дед, прадеды — держали на себе Галлию, жили вместе с ней, дышали одним воздухом, ели один хлеб. Я подавлюсь — отзовётся где-нибудь в новом Лиссе. Я решу неправильно — и вместо города останется гнилое болото и могильники, зарастающие травой. Правильно решу — и зацветёт пустынное выжженное место. Понимаешь? Всё на мне.
Он вытащил из ложбинки в откинутой половинке стола узкую длинную палочку.
— Помнишь документы, из-за которых я разыскивал Анну? Один такой пропавший свиток — и вырезан город. Вот он, Анжи… И едва не попал под удар орков твой Сар. И всё из-за…
Герцог замолк.
Главное — не переборщить с увещеваниями. Его девочка и без того бела, как мел. Пожалуй, достаточно, осталась добавить немного морали.
— С недавнего времени… — Обошёл стол, зашёл в Марте со спины, положил руки на плечи. — …мы правим вместе, малышка. — Она вздрогнула. — Да-да. Только ты не командуешь армией, не принимаешь государственных решений и не сидишь в судах. Ты — здесь. Ты мой надёжный тыл. Моя семья, моя вера. И что бы там ни было вне стен Гайярда — я твёрдо знаю: тут я всегда найду покой, любовь и верность, не так ли?
Марта прерывисто вздохнула, перехватив его руку и, не удержавшись, погладила пальцы. Жильберт поцеловал её в макушку, наслаждаясь запахом цветочной свежести.
— Помнишь, каким озверевшим ты увидела меня впервые? Очень не люблю таким бывать. Могу наворотить в гневе столько, что потом трудно будет расхлёбывать. Натворю дел один — а разбираться после меня целому множеству. Не хочу перекладывать вину на кого-то ещё, надо и самому уметь сдерживаться, но… Мне легче, когда я уверен, что уж из тех-то, кого я люблю и кому доверяю, никто не подведёт.
— Я поняла, Жиль. — Марта зажмурилась. — Это… очень плохо, что я натворила? Что теперь будет?
— Ммм… — Его светлость задумался. Сказать всё или не сказать? С одной стороны — вроде бы и облегчит её муки совести, с другой… Но всё же, призывая к откровенности, надо и самому быть открытым.
