Вспоминая сейчас то время, я понимаю, что впервые в жизни была довольна собой и своим местом в мироздании – работа мне не то чтобы сильно нравилась, но и не напрягала, мое непосредственное начальство меня обожало, музей я любила, в парке отдыхала душой. Я предпочитала входить через дальние ворота и потом медленно брела по аллеям парка до главного корпуса, кормя по дороге синиц и трясогузок припасенными семечками. С Виком мы, правда, стали видеться реже, но я уже не страдала так сильно, как раньше: теперь мне даже нравилось быть одной. Я присматривала за Виталием Алексеевичем, который сильно сдал после смерти бабушки – хорошо, что их дом совсем рядом, так что я чуть не каждый вечер забегала к старику. А еще я начала заниматься итальянским языком – мы с Виком пару раз вырывались во Флоренцию, и я просто влюбилась в Италию!
А три года назад по музею поползли слухи о болезни Казачки – я сначала не поверила. Потом она пропала надолго, снова появилась – сильно похудела, подстриглась очень коротко, а потом и вовсе надела парик, который совсем ей не шел – светло-русое каре. Никогда я не желала Казачке зла, никогда! А сейчас и вовсе ее жалела: один раз я видела, как она курит, стоя у окна – рука с сигаретой сильно дрожала. Потом она решительно загасила сигарету, сняла стильные очки и вытерла выступившие слезы. Я быстренько улизнула, пока она меня не заметила.
Заболев, Казачка вдруг начала одеваться и краситься очень ярко, а скучный русый парик скоро сменился вызывающе-рыжим, потом экстравагантно-черным. В этой резкой смене имиджа явно проступало отчаяние. Она стала еще более резкой и жесткой и так стремительно передвигалась по коридорам музея, словно спасалась бегством – вокруг нее образовывался, как мне казалось, вихрь, а испуганные сотрудники робко жались к стенам. Однажды этот вихрь ворвался в наш отдел – я страшно взволновалась и встала со своего места, как школьница перед учительницей. Мы довольно долго молча смотрели друг на друга: Казачка была в темно-зеленом брючном костюме и рыжем парике, а я, как всегда, в скромных джинсах и свитерке цвета мокрого асфальта, как выражалась бабушка. В какой-то момент наши взгляды встретились, и я поняла: она знает, кто перед ней. Я смущенно кашлянула и без толку переложила бумажки на столе – Казачка словно очнулась и произнесла:
– Эээ… А Марьяны Николаевны, как я вижу, нет на месте?
– Марьяна Николаевна с утра в Третьяковке.
– Да, конечно.
Она повернулась и вышла, а я рухнула на стул – ноги у меня тряслись, словно я марафон пробежала. Зачем она приходила? Посмотреть на меня, поговорить, вцепиться мне в волосы? Вику я не рассказывала – похоже, она тоже. Откуда она узнала про меня, не представляю: мне казалось, что в музее ни одна душа не подозревала о наших отношениях!
Это был последний раз, когда я видела Казачку.
И вот – некролог на стене…
В душе у меня царило смятение: я пыталась осознать, что означает ее кончина для нас с Виком, и никак не могла решить, нужно ли мне ему позвонить. В конце концов, набрала его номер, но разговор получился скомканным: Вик извинился и сказал, что сам мне позвонит, когда сможет. «Да, да, я все понимаю!» – воскликнула я, но он уже повесил трубку. Через день состоялись похороны – гражданскую панихиду устроили прямо в музее, в главном холле. Я не могла отвести глаз от бледного и потерянного Вика, который держался около сына и ни разу не посмотрел в мою сторону.
– Боже, бедная мать! – вздохнула стоявшая рядом со мной Марьяша. – Пережить своего ребенка…
Величественная старуха стояла с другой стороны гроба, опираясь на трость, и я подумала, что такой была бы Казачка в старости. Если бы дожила.
– А мальчик какой красивый! Осиротел, бедняжка…
– Да, – сказала я. – Очень красивый.
– И так похож на отца! – Марьяша вдруг взяла меня за руку и очень тихо спросила: – Ты как? Ничего?
– Нормально, – ответила я, удивленно покосившись на Марьяшу.
Я ушла, не дожидаясь конца церемонии, и стала ждать звонка от Вика, надеясь, что он проявится в ближайшие дни. Но он не позвонил – ни через три дня, ни через девять, ни через сорок. Прошло три месяца, а он так и не объявился. Я нервничала, не зная, на что решиться, и переживала из-за Вика: пусть он не особенно любил жену, но все-таки они прожили вместе двадцать лет, вырастили сына! Конечно, он страдает. В один из дней мое нетерпение достигло предела. «Все, больше не могу! – подумала я. – Вечером позвоню ему сама!» Я сразу успокоилась и с удвоенным вниманием уставилась на экран монитора, вычитывая текст очередного договора. В это время дверь за моей спиной открылась, и к нам ввалилась Раечка из планового отдела:
– Привет, девчонки! Ой, что я узнала-то! – Она плюхнулась к чайному столику, где Марьяна Николаевна допивала свой кофе, схватила из вазочки последнюю шоколадную конфету, сунула ее в рот и продолжила, слегка шепелявя: – Представляете?! Он уже женился! А?! Вот мужики!
Я, вздохнув, снова повернулась к монитору – ну, это надолго…
– Да кто женился-то? – обреченно спросила Марьяша, наливая Раечке чаю.
