– Нет.
Он явно не знал, что делать дальше, и растерянно топтался на площадке – я же с интересом ждала продолжения драмы. Господи, неужели этого человека я так сильно любила?!
– Ну, тогда… В общем… Прости меня! – наконец произнес он.
– Бог простит! – я посмотрела Вику прямо в глаза, и он отшатнулся, как от удара. Потом нагнулся, возложил цветы к моим ногам, развернулся и побежал вниз по лестнице. Я машинально подобрала розы, закрыла дверь, шагнула в комнату и застыла, провалившись в какую-то черную дыру. Очнулась я, когда все розы были оборваны: я с недоумением посмотрела на желтые лепестки у себя под ногами, потом на руки в крови – поранилась о шипы. Я собрала лепестки и выкинула их с балкона – они так красиво порхали на ветру…
«И ничего страшного! – думала я, промывая ранки перекисью. – Не так уж было и больно!» В конце концов, вечер удался: я допила вино, съела все закуски и половину тортика, посмотрела полтора фильма с высоким блондином в черном ботинке – на середине второго я заснула. Назавтра я купила новый мобильник, но рингтон поставила старый. Почему бы и нет? Ведь это такая забавная песенка! Жизнеутверждающая, я бы сказала. На самом деле ты всегда сам выбираешь, кем тебе быть – жалким связанным теленком или вольным жаворонком.
А с меня хватит: слишком долго я тряслась на этом возу!
Теперь хочу летать.
Катя неслась, не разбирая дороги. И зачем она только решила срезать путь и пройти дворами?! Как будто мало того, что с ней сегодня уже произошло! Так нет, надо же было наткнуться еще и на… И как ей теперь «развидеть» то, что она увидела? И вообще, как теперь жить?! Катя присела на первую попавшуюся скамейку и, закусив губу, уставилась в пространство. Ее мир, пошатнувшийся было пять лет назад, снова накренился, как терпящий бедствие корабль, а как залатать пробоину, Катя не знала. И посоветоваться ей было решительно не с кем. Вздохнув, она набрала номер матери, вовсе не собираясь ничем с той делиться – просто хотелось услышать родной голос. Но родной голос рявкнул в трубку: «Я занята!» – и Катя огорчилась. Она знала: поняв, кто звонил, мать расстроится. Вот вечно она так! Ну ладно, сколько можно тут сидеть – и Катя направилась в сторону метро…
Лёка посмотрела на часы и включила духовку – пора ставить запеканку! Митя задерживается, но Катюшка как раз успеет к ужину. Как всегда, при мысли о Кате Лёку охватило чувство огромного незаслуженного счастья: Катя жила у них второй год, и Лёка воспринимала девочку как их с Митей общего ребенка[2]. Жажда материнства проснулась в ней слишком поздно, и Лёка тосковала, представляя, как было бы прекрасно почувствовать зарождение новой жизни – раньше возможная беременность вызывала у нее содрогание. А может, потому и тосковала, что мечтать о ребенке стало безопасно – взяться-то ему уже неоткуда.
Катя окончила школу в небольшом подмосковном городке и приехала к отцу в Петербург, решив поступать здесь в университет. Как они все волновались при первой встрече! Митя отправился на вокзал встречать дочь, а Лёка готовила праздничный ужин и наводила блеск на маленькую комнату, где они решили поселить Катюшку. И сама прихорашивалась, придирчиво разглядывая себя в зеркале, уж очень ей хотелось понравиться Митиной дочери. Девочка оказалась страшно похожа на отца, который смотрел на нее с горделивой нежностью – высокая, стройненькая, очень ладная, с копной светло-русых волос и выразительными серыми глазами. Сначала она помалкивала, вежливо улыбалась и исподтишка разглядывала Лёку. А где-то недели через две Лёка услышала, что Катюшка плачет у себя в комнате. Она вошла, присела рядом:
– Катюш, что случилось?
– Ничего…
– Тебе плохо у нас? Может, я тебя обидела невзначай?
– Нет! – Катя повернулась, села и уставилась на Лёку глазами, полными слез. – Что вы! Мне так хорошо с вами! Лучше, чем дома! Вы с папой никогда не кричите, не ругаетесь! С вами поговорить спокойно можно! Не то что с мамой… И вообще… Вы такая красивая!
– Ну, кто у нас красавица, так это ты!
Катя вспыхнула от удовольствия, а Лёка медленно протянула руку и погладила девочку по голове. Катя, словно только этого и ждала, кинулась к ней на шею:
– Вы ужасно мне нравитесь! Просто ужасно!
– Как хорошо! Я рада! Но ты переживаешь из-за мамы, да? Ты думаешь, что предаешь ее? – догадалась Лёка. Катя горестно кивнула. – Я не думаю, что это предательство. Мама есть мама. Ты же не перестала ее любить, правда?
– Ее трудно любить! Она не дается…
