Отключив телефон, Катя некоторое время посидела, грустно вздыхая: Тамара опять не спросила, как дела у дочери! Конечно, Катя не собиралась рассказывать ей про Макса и тем более про отца, но… В последнее время Кате все больше казалось, что они с матерью поменялись местами: Тамара – неприкаянный подросток, а Катя – умудренная жизнью женщина. Это несколько напрягало: Катя была как-то не готова нести ответственность за материнскую жизнь. Со своей бы справиться! Хотя Катя довольно быстро адаптировалась к новым условиям, чувствовала она себя все же не очень уверенно, с трудом изживая комплексы провинциалки. То ей казалось, что она слишком инфантильна, то, наоборот, друзья представлялись сущими младенцами. Катя специально выбрала факультет психологии, чтобы найти ответы на мучившие ее вопросы, научиться разбираться в людях и мотивах их поступков. Но пока что не могла разобраться даже в себе самой. А уж эти взрослые! Взять хоть отца к примеру! Если б не происшествие с Максом, Катя гораздо больше мучилась бы из-за отцовского поступка. Странно: то, что отец изменил ее матери, а потом и совсем ушел из семьи, почему-то расстраивало Катю совсем не так сильно! Но с матерью было трудно – тут Катя хорошо понимала отца. А Лёка… Такая нежная, такая любящая… Такая прекрасная! Как он мог?!
Катя оценила, что отец выложил ей всю правду, но сама не решилась рассказать ему про Макса – она примерно представляла отцовскую реакцию. Нет, как она могла быть такой дурой?! Ужас какой-то… Кате никак не удавалось избавиться от тошнотворных воспоминаний сегодняшнего дня – нет, она полная идиотка, если связалась с Максом! Не так уж он ей вообще-то и нравился! Ну да, хотелось самоутвердиться. Нашла тоже способ! Устав от бесконечной мысленной беготни по кругу, Катя села к компьютеру и написала письмо Илюшке. Немного подождала – иногда он тоже не спал и отвечал сразу. Потом прислушалась: в квартире явно что-то происходило. Она побежала на кухню и ахнула: отец и Лёка, оба в халатах, сидели рядышком и ели столовыми ложками остывшую запеканку прямо с противня.
– Ничего себе! Родители, называется! Сами наворачивают, а ребенок голодный!
– Иди к нам, ребенок!
– А сметана есть? – Катя влезла в холодильник, достала упаковку сметаны, положила себе на тарелку здоровый кусок запеканки, бухнула сверху пару ложек сметаны, нарезала большой розовый помидор, посолила и принялась за еду, поглядывая на «родителей», которые просто сияли.
– Вы прямо как Инь и Ян!
Лёка была в черном халате, а Митя – в белом.
– Помирились, что ли?
– Дорогая, мы помирились? – спросил Митя жену и поцеловал ей руку, свободную от запеканки.
– А разве мы ссорились? – удивилась Лёка. – Я что-то не заметила.
И хитро улыбнувшись, запустила ложку в банку со сметаной.
В длинном больничном коридоре совершенно пусто и тихо, только на потолке, чуть жужжа, мигает лампа дневного света. Круглые часы под потолком показывают три часа ночи. Из-за угла, кряхтя и чертыхаясь, выползает мужчина в пижаме. Одной рукой он держится за бок, другой цепляется за стену, пытаясь как-то продвигаться. Получается у него плохо. Он останавливается, согнувшись в три погибели, тяжело дыша и тихо чертыхаясь:
– Зараза! Вот зараза! Да что же это такое!
– Давайте я вам помогу! – раздается вдруг женский голос. Мужчина с трудом переводит взгляд и видит желтые пушистые тапки, ноги, замотанные эластичными бинтами, и край пестрого халата. Выше голова не поднимается.
– Давайте, – цедит он сквозь зубы. Женщина подхватывает его под руку и осторожно ведет по коридору.
– Вот так, вот так, потихоньку… Сюда?
– Пятьсот пятая.
– Значит, сюда. Помочь вам лечь? Или сами справитесь?
– Не знаю…
– Ну, тогда я зайду тихонечко.
Они медленно вползают в палату.
– Ой, да вы один в шестиместной! Здóрово!
Мужчина с трудом заваливается на койку и ложится на спину, тяжело дыша. Женщина садится на стул рядом.
– Грыжа? – с участием в голосе спрашивает она.
– Да.
– Когда резали-то?
– Да уже третий день, а болит, собака, мóчи нет!
– А врач что говорит?
– Врач говорит – пройдет.
– Значит, пройдет. А вы как, спать будете?
– Да вряд ли я сразу засну.
