Платонова тогда не насторожило большое количество слов в превосходных степенях — он был постоянно занят, много оперировал, попутно отдавая дань городским патрулям. Даже пытался собрать материал для возможной диссертации (сейчас ему это всё кажется каким-то ненастоящим, а тогда он всерьёз был озадачен учёной степенью). Поэтому Виктор полностью положился в вопросе лечения на Ларису — она всегда отличалась дотошностью в отношении детей и вряд ли бы что-то пропустила.
Поэтому звонок спустя полтора месяца был для него как гром среди ясного неба:
— У Алисы сепсис… менингококцемия…
Виктор пытался что-то понять сквозь всхлипывания Ларисы, но она на тот момент была не самым точным и внятным источником информации. Добившись от неё, где дочь сейчас, он нашёл телефон больницы. Дозвонился.
— Прогноз неутешительный… Я знаю, что вы врач, поэтому мне сложно скрывать от вас тяжесть состояния… Она уже на аппарате…
Виктор слушал голос заведующего детской реанимацией, словно он доносился с другой планеты. Это не могло быть правдой.
Примерно через час Алиса умерла. За это время Виктор лишь успел купить билет на ближайший рейс и написать, разрывая шариковой ручкой бумагу, рапорт начальнику Академии. Хотя прекрасно понимал, что в этой спешке уже нет никакого смысла.
Дома он всё узнал у мамы — она, как и всегда, сумела сохранить в этом ужасе какую-то стальную выдержку, потихоньку глотая гипотензивные и принимая на себя общение с погребальной конторой. Мама встретила его первой, объяснила, что Лариса под феназепамом и спит.
— Ты только спокойно сейчас, — сказала мама. — Держись. Изменить ничего нельзя. Надо суметь пройти эту скорбную ситуацию без ещё больших потерь, а разбираться будем потом. Чуть позже.
Платонов понимал её, но всё-таки спросил, как же так вышло.
— Доктор… Невролог из поликлиники… Она придумала ей какой-то медотвод. Мол, травма была, поэтому надо теперь месяц или два подождать… А у них в садике прививка была запланирована. Платно, естественно, потому что она не в календаре. В городе где-то была вспышка, три случая, один мальчик скончался — и на этом фоне решили сделать всем. Мы уже согласие дали. И тут Лариса приходит и сообщает — у Алисы противопоказания. Я специально у наших инфекционистов в госпитале проконсультировалась — нет никаких противопоказаний. И быть не может. Но Лариса упёрлась — ты же сам знаешь, какая она бывает, если что-то ей не нравится. «Я ребёнка не дам прививать, мне Вера Михайловна всё разъяснила…»
— Мы же с ней договорились… — тихо сказал Виктор. — Ещё чуть ли не с роддома было решено — всё делаем, никого не слушаем. Могла бы мне позвонить…
— Она так решила, — сухо сказала мама. — Я до неё достучаться не смогла. А потом вот это… Причём заболел ребёнок даже не из их садика — там был какой-то утренник, на него приходили аниматоры, две девушки. Одна из них привела с собой сына; как в дальнейшем выяснилось, на тот момент уже больного. Через несколько дней после утренника у Алисы заболела голова… Дальше всё, как по учебнику.
…Они как-то смогли пережить это. Похороны, поминки, девять дней. Жена всё время молчала, плакала, засыпала везде, где только могла присесть или прилечь; в какой-то момент Платонов забрал у неё упаковку феназепама, потому что Лариса перестала понимать, кто она и где находится.
Примерно через две недели жена начала потихоньку выплывать из траурного оглушения и умеренной передозировки седативными препаратами. Платонов почувствовал это по какой-то пугающей ненависти в глазах, что била из Ларисы вполне осязаемыми лучами.
— Я в глаза ей хочу посмотреть… — шептала она, стоя над могилой дочери, где проводила почти каждый день по нескольку часов. — Посмотреть, спросить… Узнать, как она живёт сейчас, как спит. И не снится ли ей, как мне, каждую ночь…
Платонов стоял рядом, глядя на маленькую фотографию Алисы на временном памятнике, чувствовал, как ветер высушивает слезы на щеках и тоже хотел встречи с Русенцовой.
Они встретились. Дождались после приёма, сидя в машине возле поликлиники. Доктор не сразу узнала Ларису, вглядываясь подслеповато в женщину в черной косынке, а когда узнала, то испугалась — это было понятно по её широко раскрытым глазам и прижатой к груди хозяйственной сумке. Они долго стояли друг напротив друга молча; никто не мог начать говорить первым. Русенцова, маленькая седовласая бабушка в вязаном берете и старом пальто, произвела на Виктора гнетущее впечатление — хотя он и не ожидал увидеть цветущую женщину в мехах.
Он смотрел на неё и понимал, что вот перед ним тот самый врач, чьё заблуждение стоило жизни маленькому человеку. Понимал, что нужно что-то сказать; возможно, что-то такое, что могло бы предупредить доктора от подобных ошибок и заблуждений в будущем.
И когда он уже был готов произнести: «Вера Михайловна, я очень надеюсь, что вы понимаете, почему мы здесь…» — Лариса её ударила.
