Ударила хоть и с размаху, наотмашь, но не сильно; она была чересчур измучена и слаба. Однако этого хватило, чтобы Русенцова дёрнулась, выронила сумку и села на асфальт, держась за щёку. Видимо, больно ей стало даже не от удара, а именно от падения; она ойкнула, стала отползать назад, словно под обстрелом — спасаясь от Ларисы и бросая умоляющие взгляды на Платонова.
Но Виктор не собирался останавливать жену. По крайней мере, сразу. Он смотрел на ползущую по асфальту Русенцову безо всякого сожаления. Он не испытывал в эту секунду к ней ничего — ни ненависти, ни сочувствия. Она была для него сейчас — никем. Она была — просто пальто, которое ветром тащит куда-то по земле. Никаких эмоций.
Лариса отпихнула её сумку ногой в сторону, сделала пару шагов вперёд. Русенцова завертела головой в поисках людей, чьё внимание можно было бы привлечь к происходящему, но, как назло, во дворе поликлиники никого не было. Тогда она попыталась встать, но Лариса быстро преодолела расстояние между ними и наклонилась почти вплотную к её лицу. Вера Михайловна от страха зажмурилась и втянула голову в плечи.
— Простите, простите… — забормотала она, и Лариса от неожиданности замерла. — Поймите, я врач, я думала… Ведь было нельзя… Я всю жизнь так, и ничего… Меня спрашивают постоянно про медотводы, про прививки…
— Вы плохой врач, Вера Михайловна, — подойдя ближе, практически прохрипел каким-то чужим голосом Виктор. Он не смотрел ей в глаза, говоря куда-то в сторону — не мог встретиться взглядом, потому что боялся, что его сорвёт с тормозов. — Запомните, пожалуйста, Алису Платонову. Ей четыре года было.
— Да, — сказала Русенцова, с опаской глядя на Ларису. Платонов положил жене руку на плечо — она вздрогнула, стряхнула руку, но выпрямилась и встала рядом. — Простите меня.
Платонов хотел подать ей руку, чтобы помочь встать, но передумал, развернулся и пошёл в сторону машины.
Когда они уезжали, Русенцова так и сидела ещё на асфальте, провожая их взглядом…
Лариса тогда по-честному прошла курс терапии у психолога, выполняла какие-то задания; три или четыре раза Виктор сходил с ней вместе, как того требовали условия, но делал это больше для соблюдения приличий в качестве послушного балласта — на тот момент между ним, погруженным в службу и работу, и Ларисой, сидевшей дома, начала вырастать стена. Принцип «Будьте всё время заняты», помогавший ему ото всех неприятностей, действовал безотказно. Он набрал дежурств — как по хирургии, так и по части; выезжал с бригадой медобеспечения чуть ли не на все учения, проходившие на фронтовом полигоне в ста километрах от города — и в итоге сберёг психику. Ценой за это спасение стала быстро растущая трещина в отношениях между ним и Ларисой.
Как потом понял Виктор, его жена в силу особенностей характера не вынесла из бесед с психологом ничего. Когда курс был окончен, она окончательно сформировала в своей голове идею поиска виноватого — для облегчения своего одинокого (старшую дочь они тогда отправили в Питер ко второй бабушке) существования среди детских фотографий, игрушек и платьиц Алисы. А виноватым быстрей и проще сделать того, кто ближе. Так появился плохой муж, что уехал в Академию и не уберёг дочь.
Единственный пунктик, преодолённый психологом — это победа над навязчивой жаждой мести. Лариса неоднократно высказывала подобную мысль, и Платонова не радовала перспектива однажды принять звонок от неизвестного дежурного следователя по поводу задержания его жены в связи с убийством Русенцовой. Поэтому он в один из совместных визитов на сеанс нашёл возможность сообщить о крамольных помыслах Ларисы психологу. Тот его поблагодарил и проработал этот момент. Лариса стала поспокойнее, встреч с Верой Михайловной более не искала, но на их с Виктором отношениях это никак не отразилось.
Любимая тактика ведения семейных бесед у Ларисы «Если бы ты тогда не уехал…» была отработана ей до идеала. Она вдохнула в неё своеобразную логику и смысл, насытила подробностями, временами излагала немногочисленным подругам (а иногда и маме Виктора, отчего отношения со свекровью, и без того натянутые, в итоге просто прекратились). Эта, казалось бы, мертворождённая версия прошлых событий настолько прочно вошла в жизнь Ларисы, что она сама уже и не видела никаких других вариантов. Хуже всего оказалось то, что и Виктор постепенно начал в это верить.
Верить, что они могли бы избежать этого ужаса, если бы он оказался рядом. Если бы не был хирургом, не был военным, не исполнял приказы, не уезжал бы в командировки. И это чувство постепенно овладевало им, заполняя мозг и сердце. Он подчинялся ему, склонялся перед ним, вознося себя на алтарь вины — и одновременно с этим каждое упоминание имени Платонова в связи с гибелью дочери безжалостно вырывало очередную страницу из книги их с Ларисой возможного будущего.
