— Что ты губы надула, Полина, — улыбнулся он, вновь возвращая в голос прежний доброжелательный тон. — Ещё один повод встретиться. Считай, на свидание приглашаю на лавочку. Время ты знаешь. Буду ждать.
— Я приду, — услышал он сзади, идя к дверям. — И не надейся отвертеться. Приду!
Он особо и не надеялся.
В ординаторской Виктор застал Гришина, уролога. Примерно одного с Платоновым возраста, спортивного вида, но уже слегка лысеющий коллега, что-то писал в историю болезни за столом Москалёва. Платонов вспомнил, что кому-то в отделении нужно было поставить мочевой катетер с непосредственным участием профессионалов.
— Победили? — спросил Платонов, присаживаясь на своё место. — Я сейчас про острую задержку мочи.
— Конечно, — не поднимая головы, буркнул Гришин. — От катетера с проводником в моей практике никто не уходил.
Он написал ещё пару строк, поставил жирную точку в конце и откинулся в кресле.
— Что в мире медицины нового? — вопрос был адресован ко всем, но смотрел Гришин в этот момент на Виктора. — А то мы там на третьем этаже отгородились от всех, живём, как на выселках. Помните в «Начальнике Чукотки»: «Товарищ отселённый, а товарищ отселённый!» Вот это точно про нас.
— Да что тут может быть нового, — отмахнулся Платонов. — Начальство ругает, фонд штрафует, вредность урезали, дальневосточные льготы уменьшают. Наверное, думают, что мы меньше есть стали.
— А вы не стали? — уточнил Гришин.
— Я — точно нет, — ответил Виктор.
— И я, — поддержал его с дивана Москалёв.
— Я даже больше стал, — пробубнил Лазарев, что-то тщательно пережёвывая. — Не критично, конечно, в меру — но тем не менее.
— Нда, — задумчиво прокомментировал Гришин. — Тоскливо. А повеселей никаких новостей? Премии, грамоты, праздники, оргии какие-нибудь намечаются?
— Да мы скоро будем билеты входные на работу покупать, — Лазарев отвлёкся от ланча и развернулся к коллегам. — А ты говоришь — оргии. Я бы с удовольствием… Так что с моим дедом? Ему с катетером до конца дней ходить?
— По сути — да, — подтвердил Гришин. — Или оперироваться, но я бы… Там такой букет сопутствующих, плюс энцефалопатия. Выдернуть он его не выдернет, но…
— Так уж и не выдернет? — скептически спросил Москалёв. — Эти деды крайне непредсказуемы. По дежурству порой всякое видеть приходится, в терапии особенно. У них средний возраст пациентов сто два года. Придёшь среди ночи, а там кровать вся в крови и катетер в руке, будто он гадюку под одеялом ловил, придушил и башку ей оторвал. Они упорные, эти ветераны Куликовской битвы с энцефалопатией. День или два потратят на то, чтобы приспособиться, чтобы понять, где болит, а где не болит; прикинут, как тянуть. Сказка «Репка» с урологическим уклоном. А потом всей палатой победу над катетером отмечают. Я в таких случаях не лезу туда сам, вы же понимаете. До утра терпит, а потом проще вас позвать.
— Согласен, — сказал Гришин. — До утра такое точно терпит. А потом — всё ведь зависит от патологии. Можно и цистостому… Хотя если они цистостому раскурочат, то станет совсем плохо.
— Конечно, станет, — Москалёв встал с дивана, потянулся. — Родственникам сколько не объясняй, как за такими штуками ухаживать, всё бесполезно. Через пару недель вернутся после выписки. Им что «цисто», что «коло», что «гастро» — любую стому в человеке приведут в состояние полнейшей негодности.
— От уровня понимания зависит, конечно, — Платонов подключился к разговору. — От образования. От исходного материала, так сказать. Вот мой дед до девяноста четырёх лет прожил при полной памяти. Снимки рентгеновские читал, пока видеть мог, потом катаракта помешала. Больных консультировал, коллегам советы давал. Базис был мощный. Высшее образование. Человек всю жизнь над собой работал, книги читал, самообразовывался, не пил, не курил. Меня как врача вырастил, дочь свою — мою маму — тоже. Тратил себя только туда, куда было нужно, но тратил зато до последнего, до самого донышка…
Виктор помолчал, потом добавил:
— А насчёт цистостомы есть история интересная. Тоже, кстати, об уровне говорит — на этот раз генеральском. Возможно, вы знаете, — обратился он к Гришину. — Генерал Гастон Александр Огюст де Галифе в тысяча восемьсот шестьдесят втором году был ранен в живот. Ранен не особо тяжело, но с повреждением мочевого пузыря. Ему была установлена цистостома. И поскольку к катетеру всегда приделана бутылка, то её надо куда-то прятать. Например, в карман, а это неудобно и видно. Прятать надо куда-то внутрь.
— В чём мораль басни? — спросил Лазарев.
— Вы только что прослушали историю появления брюк «галифе», Алексей Петрович, — Платонов любил удивлять аудиторию историями из Академии, — историю брюк особого покроя, которые были нужны лишь одному человеку, а стали неотъемлемой частью военной формы на долгие годы. В подражание, так сказать, и чтобы скрыть истинный и не самый героический их смысл.
— Неожиданно, — сказал Гришин. — Я не знал, спасибо.
