Платонов вдруг понял, что сейчас обнимет её. Вот прямо так, сидя. Прижмёт по-отечески голову к себе, погладит по волосам, возьмёт из рук салфетку и немного прикоснётся к уголкам глаз, что всё ещё подозрительно поблёскивают. Услышит благодарный вздох, ощутит, как она расслабленно, будто ребёнок, прижмётся к нему, приняв защиту…
Внутри у него несколько раз с перебоями ударило сердце; Платонов почувствовал, как холодеют пальцы, как каждый вдох запускает по телу волну мурашек, заставляющую ёжиться. Полина, похоже, увидела что-то в его лице — он понял это по её внезапно замершему взгляду. Она хотела что-то спросить, но Виктор решительно шагнул в сторону окна, дёрнул ручку, впустил в ординаторскую свежий воздух — другого способа очнуться он не сумел найти.
Холодный ветер из окна отрезвил Виктора — он обернулся к Полине и зачем-то сказал:
— У нас тут всякое бывает, Полина Аркадьевна. Женщины получают увечья, дети умирают, мужчины с ума сходят. Всем достаётся. Огонь — он такой… Не выбирает.
И стало понятно, что преграда, разрушенная слезами Кравец, выросла вновь. Только построил её теперь сам Платонов.
— Она ушла? — спросила Кравец, имея в виду Свиридову.
— Да, я отправил её в палату. Не бойтесь, я попросил закрыть дверь снаружи.
— Спасибо, — сказала Полина и вдруг добавила. — Теперь мне уже не страшно. Теперь — стыдно. Стыдно за такую реакцию. Представляю, что теперь эта девочка думает обо мне… Да и о себе.
— Ничего она не думает, — махнул рукой Виктор. — У неё третьи сутки галлюцинации — она вас и не вспомнит. Галоперидол ей в помощь.
Полина покачала головой, словно не веря Платонову, взяла тонометр, проверила, на месте ли фонендоскоп, открыла дверь и осторожно выглянула из-за неё. Потом оглянулась, кивнула на прощанье и ушла.
Виктор рухнул на диван и закрыл глаза. Он едва не наделал глупостей — и сейчас холодный пот, вступивший на лбу, говорил, что он сумел пройти испытание.
На стене запикал селектор, высветив цифру «3», что означало перевязочную за стеной.
Платонов встал, нажал кнопку:
— Кого?
— Виктор Сергеевич, — искажённый динамикой хриплый голос пригласил его пройти к пациенту. В дверях он столкнулся с Москалёвым.
— Сейчас новенькую докторшу встретил, — сказал тот, входя. Платонов остановился. — Пробежала по отделению, будто кто-то за ней гонится. Чуть маму с ребёнком не снесла. Я сам еле увернулся.
— Да у них там что-то случилось, — пояснил Виктор. — Позвонила Шубина, кажется. Она и помчалась.
— Бывает, — понимающе ответил Москалёв. — Ты в перевязочную? А я, пожалуй, кофе выпью.
Платонов вышел в коридор — ему срочно надо было заняться делом, чтобы на время забыть о том, как он едва не поддался собственной слабости. А дел у них в отделении всегда было навалом.
Сложив руки на груди, Виктор скептически смотрел на Свистунова. Тот виновато отводил глаза в сторону, шмыгал носом и что-то шептал под нос, смешно шевеля губами.
— Уже бы давно нашёл… Пенсию… Спрятали, суки… И перчатки… — разбирал через слово Платонов. — И потом ломятся сюда… И орут…
— Что с пенсией опять не так? — решился прервать этот поток замутнённого алкоголем сознания Виктор. — Мы всё уже решили — лежим, лечимся, а потом выходим и получаем.
— Виктор Сергеевич, отпустите на полчасика! — взмолился Свистунов. — Мы же с вами тёзки, отпустите, Христом богом прошу!
— Неплохой аргумент для мотивации, — засмеялся Платонов. — Как тёзку-то не отпустить? Особенно если вспомнить, что я Виктор, а вы Виталий.
— Останусь без пенсии, — не обращая внимания на замечание доктора, продолжил Свистунов. — А мне есть нечего, голодаю…
— У нас в отделении сложно по одиннадцатой диете с голоду умереть, — сделала замечание Марина, перевязочная сестра, всё это время аккуратно обрабатывая Свистунову раны на кистях. — А ты если ещё раз повязки снимешь — не знаю, что с тобой сделаю! Вас тут тридцать человек, хоть бы по одному разу успеть перевязку сделать — а тебе за сегодня уже второй раз приходится! Виктор Сергеевич, мозги ему вправьте, а то я за себя не отвечаю!
— Да ничего я не снимал! — возмутился Свистунов. — Мне надо было уголь разгрузить, я перчатки надел. А когда пару мешков отнёс, перчатки вместе с повязками и слезли! Вы теперь и перчатки спрятали, а там ещё таскать и таскать. Эх, не жили вы в своём доме, Виктор Сергеич, ох, не жили. Дровишки, уголёк, всё сам, всё сам. Не принесёшь — считай, зиму не пережил…
Виталик, как он сам себя называл, был безобидным пенсионером, если бы не страсть к алкоголю. Именно благодаря ей всё с ним и происходило.
