Несколько дней назад, будучи изрядно пьяным, Виталик подлил бензин в горящую печку — и оказался в ожоговом отделении. Слава богу, дом не спалил полностью, успел потушить, но спьяну испугался и сиганул из избы прямо в окно, сквозь стекла. Порезался сильно, да всё больше именно там, где ожоги были — на руках. А уж как доставила его «Скорая» и начался у Виталика синдром отмены, так он и начал уголь в палате разгружать. Сосед по палате круглосуточно находился в состоянии лёгкого шока — он не знал, чего ждать от Свистунова в любую секунду, и поэтому плохо спал по ночам, оставлял открытой дверь и постоянно жаловался на него дежурным сёстрам.
Жаловаться действительно было на что. Большую половину дня Виталик был занят тем, что без конца одевался и раздевался, желая уйти за пенсией на почту в деревню, где он, по его мнению, и находился. Ночью он старался сбежать через окно, для чего сначала выкидывал на улицу всю одежду, а потом забывал, где она, возмущался тем, что его ограбили, и начинал искать пенсию и одежду под матрацами.
Все увещевания на тему «Виталик, тебе до дома тридцать километров» наталкивались на безупречную аргументацию:
— Я, пока не бухал, таксистом работал. Ты думаешь, я свою деревню не узнаю, что ли? Да тут каждый дом мне знаком!
И он тыкал пальцем в здание больничной кухни за окном его палаты. Платонову давно надоело это слушать. Он показал на карте навигатора, где они находятся сейчас, и где та деревня, куда Виталику так надо.
— Вот мы, — ткнул Виктор пальцем в экран. — Видишь, если уменьшить, то видно, что мы в городе, хоть и немного с краю, — подносил он экран к слегка подслеповатым глазам Свистунова. — А вот мы строим маршрут до твоего дома… Нажимаем кнопку «Поехали» — и что мы видим? Двадцать восемь километров! А ты пешком собираешься за полчаса на почту сбегать!
Но, судя по всему, те времена, когда Виталик не бухал и работал таксистом, были очень давно — веке, пожалуй, в двадцатом, потому что в экран он смотрел с выражением виноватым и слегка удивлённым. По его взгляду нельзя было угадать, насколько он проникся высокотехнологичным объяснением из века двадцать первого.
В общем, Виталик пока что представлял собой очень тёмную лошадку. Удрать он мог в любую минуту, поэтому Платонов назначал ему капельницы и просил сестёр капать медленно, потому что к кубитальным катетерам Свистунов относился крайне уважительно, выдирать их не пытался, не ныл, не требовал прекратить и лежал на кровати вполне смиренно.
— …Уголь он разгружал, — злилась Марина, укладывая на кисти Свистунову раневое покрытие. — Один такой квадратик «Воскопрана» в аптеке сто рублей стоит, а ты их в мусорку! Если ещё что-то про уголь услышу или без повязок тебя найду завтра — сразу в окно прыгай!
Виталик, продолжая несвязно бормотать, встал с кушетки, открыл дверь, прислушался к чему-то и вдруг спросил, обращаясь к Платонову:
— Скажи, тёзка, а сейчас сюда никто не ломился?
— Куда? — не понял Виктор, как-то пропустив сразу и «тёзку», и обращение на «ты».
— Сюда вот, — и он показал на дверь. — Голоса какие-то, крики…
— Никто, — ничего не понимая, посмотрел Платонов на Марину. — Не было голосов.
— Значит, показалось, — сделал Свистунов глубокомысленный вывод и вышел из перевязочной.
— Виктор Сергеевич, если мне его сегодня придётся в третий раз бинтовать, я за себя не отвечаю, — сурово сказала Марина.
— Не придётся, — успокоил её Платонов. — Сейчас подключим его к матрице через катетер — и до вечера ему уголь не понадобится…
Внезапно в дверь постучали. Спустя пару секунд к ним вновь заглянул Свистунов.
— Доктор, ты прости… Я это… Осознал, где я. Понял. Ты прости. Это всё водка, — и он аккуратно отступил назад и исчез в коридоре.
— Неужели? — приподняв брови, спросил Виктор у Марины. — Неужели начал в себя приходить?
— Да пора уже. Но я бы, если честно, особо не надеялась, — скептически отнеслась к заявлению Свистунова медсестра. — Какой сегодня день, третий? Рановато, если разобраться. Больше похоже на маскировку перед побегом.
— Ладно, не будем бежать впереди паровоза, — махнул рукой Виктор. — Кто у нас там следующий сегодня?
— Хомякова, — заглянула в журнал перевязок Марина. — Слушайте, а она ничего так оказалась, нормальная женщина. Я как-то заглянула к ней в палату — лежит и целыми днями книжки читает. Всё у нас в шкафу перечитала уже.
— А почему бы ей, собственно… — начал было Платонов, но Марина перебила его.
— Да вы же помните, какая она поступала! Если бы она вообще читать не умела, я бы не удивилась!..
В этом она была права. Когда «Скорая» привезла Хомякову и фельдшер под руку завела её в отделение и усадила, то у всех сложилось впечатление, что это такой городской Маугли, только женского пола. Она выглядела, словно была воспитана крысами в канализации — и пахла примерно так же.
