Платонов внезапно вынырнул из своих воспоминаний, услышав вдалеке сирену «Скорой». Несколько секунд он смотрел на подъездную дорогу, а когда звук стих вдалеке, обернулся к отцу Александру.
— Как мы здесь работаем, спрашиваете? Был у меня давно, ещё в прошлой жизни, подобный разговор. Произошёл он на пороге реанимации сразу после того, как там умер мальчик, лет четырнадцати или пятнадцати, не помню точно. Умер глупо; я бы даже сказал, случайно. Просто так получилось. Не те врачи рядом оказались, когда беда пришла. Хорошие, честные, исполнительные — но просто не те. И похожий на вас батюшка, что этого мальчика соборовал, рассказал тогда, что кладбище — это сад божий, а люди в нём как саженцы. Ждут второго пришествия, каждый на своём месте. И когда это второе пришествие, наконец, случится, все они восстанут и вознесутся.
— Примерно так, — заинтересованно слушая, подтвердил отец Александр. — Если сильно не углубляться.
— А мы и не будем углубляться, — отрицательно покачал головой Платонов. — Потому что наша работа, батюшка, состоит в том, чтобы эти самые саженцы сортировать. Если какой не вызрел ещё, то пусть домой идёт, живой и почти здоровый. Кому срок подоспел — тех в лунки высаживать. А уж взойдут они там ко второму пришествию или нет — этого нам знать не дано.
— Виктор Сергеевич, вы на себя серьёзную роль сейчас взваливаете, а между тем господь бог наш всемогущий в Святом Писании… — начал было батюшка, но Платонов перебил его, не задумываясь.
— Бог у нас здесь один, отец Александр. И зовут его «Сатурн-девяносто», кровать противоожоговая с автоматическим поддержанием заданной температуры псевдокипящего слоя и эффектом плавучести, на варварском наречии именуемая «клинитрон». А мы при нём… Ангелы или демоны — тут уж, смотря что получится. Чаще просто — чернорабочие.
Батюшка смотрел на него молча, не стараясь вставить слово. Он был словно на исповеди — впитывал, пропускал через себя. А Платонов будто ждал этого много лет — и не мог молчать. Он говорил, глядя немного в сторону от батюшки, потому что так проще было строить фразы, не отвлекаясь на его внимательные гипнотические глаза.
— Поработав тут не так уж и много, я все равно понял — комбустиологи после смерти попадают в ад. Я уверен в этом. Но мы не горим там, не жаримся на сковородках, не кипим в котлах со смолой. Думаю, это из уважения к нам за те жизни, что мы спасли. Нам суждено другое…
— Мне всегда казалось, что там — я имею в виду место, которое вы представили себе адом — там не очень богатый выбор. Хотя возможно вы в чем-то правы, считая, что ад будет у каждого свой.
Виктор встретился с ним глазами.
— Поверьте, каждому там найдётся… По делам его. Персональный отсек, если можно так выразиться… Странно, что врач, всю жизнь стоящий на позициях научного атеизма, рассказывает это религиозному служащему, но так уж получилось…
— И что же уготовано вам лично? Вам всем?
Платонов отвернулся, чтобы отец Александр не видел, как он прикусил губу прежде, чем ответить. Спустя пару секунд он произнёс:
— Над ними там всегда будет идти снег…
— Снег? В аду?
— Снег. Тихий, медленный… — Платонов прищурился, словно пытался увидеть эту картину и сделал такое аккуратное движение рукой, разгребая видимую только ему снежную массу. — Мягкий такой, тёплый… Снег из пепла тех, кого мы не смогли спасти. И мы бредём там, сквозь эту серую пелену, раздвигая её руками, ногами, стряхивая с ресниц, и шепчем что-то про индекс Франка, про шок, про сепсис…
Батюшка вдохнул, чтобы задать вопрос, да так и замер на несколько секунд, не найдя подходящих слов.
— Вы… Вы вот это серьёзно сейчас? — сумел он всё-таки выдавить из себя спустя почти минуту. Всё это время Платонов не издал ни звука, стоя абсолютно неподвижно и не моргая. — Про персональный ад, про пепел?
Виктор снова посмотрел на отца Александра — на этот раз одними глазами, не поворачивая головы. Тот попытался улыбнуться, стараясь представить это и себе, и собеседнику какой-то детской страшилкой или врачебной байкой, но взгляд Платонова его остановил. Батюшка машинально поднёс ладонь к лицу, чтобы просто физически стереть оказавшуюся неуместной улыбку. Виктор догадался, что он ждёт ответа.
— Конечно, — сказал он, немного помолчав. — Иногда мне кажется, что я уже там.
Он замолчал. Отец Александр понял, что это всё, вздохнул, покачал головой, потом лёгким, почти незаметным движением перекрестил Виктора и двинулся в сторону стоянки. Отойдя на несколько шагов, он обернулся и спросил:
— А индекс Франка — это что?
— Это число такое, — ответил Платонов по учебнику. — Высчитывается по специальной формуле, исходя из площади ожогов. Чем оно выше, тем больше шансов у пациента погибнуть.
Отец Александр на пару секунд склонил голову, благодаря хирурга за пояснение, и скрылся между машинами на стоянке. Вскоре его «Лэнд Крузер» тихо выполз из дальнего угла и начал подниматься в гору.
