Стекла стали понемногу запотевать; Виктор, взяв паузу для ответа, решил похозяйничать и с умным видом открыл на панели приток внешнего воздуха. Делая вид, что он следит за результатами своего действия, Платонов тщательно обдумывал ответ.
— Страх бывает разный… — осторожно начал Виктор, когда стало ясно, что окна просветлели. — Вот, например, эпизод. Операция на ягодице, глубокий гнойник. Я в прошлом хирург отделения раневой инфекции, поэтому примеры у меня в основном оттуда, Полина Аркадьевна… Работаем где-то в проекции сосудисто-нервного пучка. Ассистент молодой, не очень опытный, хотя вроде недавно из Академии; рану показывает, как бог на душу положит. Сушит только когда скажу, движений моих предсказать не может, за взглядом и озвученной мыслью не следит…
— Озвученная мысль? — удивилась Полина. — Это как?
— Не поверите, но во время операции всё, что сделать собираешься, лучше сначала вслух произносить и с ассистентом советоваться или хотя бы в известность его ставить. Особенно если операция плановая и на всё есть время. Когда над гнойником склонишься — всегда есть возможность и необходимость обсудить, куда скальпелем, куда пальцем… У нас был доктор один, так он на операциях постоянно всё говорил, обо всём предупреждал, а когда сосуды прошивал или перевязывал, всегда спрашивал потом: «Убедительно?» И если получал отрицательный ответ, то повторял этап. В итоге имеем идеальный гемостаз и прочие компоненты выдающейся хирургической техники… Тут, кстати, речь тоже о гемостазе. В какой-то момент я активно поработал инструментом где-то в глубине — и раневая полость стала быстро наполняться кровью. Мысль была одна — ранение средней ягодичной артерии. Ветвь очень короткая; чтобы её поймать, надо, извините, ползадницы разрезать. Сунул в рану тупфер, осушил лужу — кровотечения нет. Оказалось — гематома в рану опорожнилась. Офицер этот был любитель самолечения, колол себе антибиотики после неудачного захода на полковую проститутку. Одна из инъекций у него нагноилась, а другая — куда-то в сосуд попала. Могу сказать, что страшно было. Страшно за то, что мог не справиться с кровотечением. Это такой опережающий страх, мобилизующий — ты ещё до конца ситуацию не понял, а в голове уже три-четыре сценария просчитал, два из них нормальных, а ещё два — такие, что впору испугаться…
Полина перестала шмыгать носом и внимательно слушала Платонова. Виктор чувствовал, что останавливаться ему пока не надо, собеседница к обратной связи ещё не готова и вопрос о страхе требует от него чуть больше информации.
— … Или вот мой первый торакоцентез, — продолжил Платонов. — Молодой я был, навыков не хватало. А тут тяжёлый пациент к нам поступил. Точнее, не сразу к нам, а в психиатрию. В госпитале такое можно было — ложатся за деньги «ломку» снять. Героиновый наркоман с приличным стажем, в проекции бедренных вен «шахты». Кто-то ему сказал, что колоть надо не в вену, а в мышцу, чтобы с большой дозы постепенно уйти. Он несколько дней вводил себе в ягодицу — и заработал флегмону, но он же всё это время под кайфом был, ничего не болело. Когда в психиатрию оформлялся — даже не хромал. Начальник отделения расписал лечение, положил под капельницу… И когда эйфория стала уходить, появились проблемы. Меня пригласили, я посмотрел и пациента, и анализы. Тяжелейший сепсис. Флегмону я ему вскрыл, положил в реанимацию. Не выгонять же в городскую больницу, хоть и прибыл он к другому специалисту изначально…
Кравец молчала, не сводя с него глаз. Виктор понял, что слушают его по-прежнему с интересом, несмотря на многочисленные подробности.
— В реанимации после рентгена стало ясно, что есть и двухсторонняя пневмония. Через пару дней на этой почве начались спонтанные пневмотораксы. Сначала справа; меня ведущий хирург позвал, показал, дал за троакар подержаться. «Следующий, — говорит, — твой». И точно, на следующий день бахнуло, но уже слева. И вот держу я в руках троакар, смотрю на остриё, на разрез во втором межреберье… И мысли у меня всякие нехорошие в голове бродят. Про глубину введения; про то, что сердце тоже слева… Очень нехорошие мысли. Честно. Вот прямо до тошноты. И я при этом к кончику острия пальцами переступаю всё ближе и ближе, убираю лишние миллиметры. Чувствую, что ещё немного, и остриё вообще рукой закрою. А вокруг ведь стоят и смотрят. Реаниматолог, анестезистка… Выдохнул — и тыц! Воткнул. Седых волос точно прибавилось. Я потом его ещё дважды дренировал. А через неделю он умер…
— Печально, — сказала Полина, и Виктор ощутил в её голосе какое-то запредельное сочувствие; не просто сказанное из вежливости слово, а честное, настоящее переживание. И за это он ей был очень благодарен — не всем и не всегда можно рассказать правду о своих страхах и получить в ответ понимание и участие.
