— И ведь, Полина Аркадьевна, не это оказалось в итоге самым страшным в хирургии, — неожиданно для себя добавил Платонов. — Хуже, когда ты боишься, что врач, стоящий рядом, почувствует твою нерешительность, неготовность к действиям, заберёт инструменты, отодвинет в сторону и сделает всё сам, за тебя. Это хуже страха. Это так противно потом…
Он замолчал. Кравец сидела, не шевелясь и глядя куда-то в дождь за окном; взгляд её постепенно опускался вниз, она вздохнула, села ровно и немного откинула спинку кресла.
— А мне по-другому было страшно. Сегодня. Примерно час назад. Я ведь почему вас спросила про хирургию — я думала, самые большие страхи у нас, у врачей, всегда медицинские. За пациента, например; за родственников, если они, не дай бог, заболели… Ведь мы же слишком много знаем о болезнях, а от многой мудрости, сами знаете, много печали, как говорил Экклезиаст.
Платонов слушал её, отдавая себе отчёт в том, что может услышать сейчас что-то очень интимное. Возможно, более личное, чем те страхи, что он живописал для Кравец. Мокрый зонт неприятно холодил лодыжку, но он не пытался что-то изменить в этом положении, потому что даже лёгкое движение ногой могло прервать монолог Полины.
— … Мне позвонила Реброва. Попросила прийти. Ничего внятно не объяснила, что-то по историям болезни, что-то по дежурствам. Мол, я ещё не очень давно работаю, надо кое-какие вопросы чуть поподробней обсудить, чтобы в дальнейшем не было проблем. И вы знаете, Виктор Сергеевич, она ведь ни единым словом не соврала, когда все это говорила. Ни единым.
Полина бесцельно нажимала какие-то кнопки на руле, глядя, как меняются значки на приборной панели, потом на секунду включила «дворники», посмотрела на пробегающих в сторону стоянки людей, забывших зонтики, и очень невесело продолжила:
— Я пришла быстро, особенно при условии, что веду три палаты и мне всегда есть чем заняться. Пришла, постучалась, вошла. Ожидала чего угодно, но…
Она замолчала ненадолго в очередной раз, словно взвешивая не только каждое слово, но и целесообразность произнесения их вслух в присутствии Платонова.
— Реброва сидела к дверям спиной — у неё там компьютер. Что-то печатала. «Здрасьте». — «Забор покрасьте. Проходи, садись». С ходу на «ты», акценты все расставила, кто в доме хозяин. Впрочем, я тогда особо не напряглась. А надо было бы… Она поворачивается вдруг в кресле, смотрит на меня и говорит: «Если я узнаю, что ты мужа своего вернуть пытаешься — то запомни, дорогуша, раз и навсегда. Вылетишь и отсюда, и со „Скорой“. С волчьим билетом. Надо будет — и со статьёй. Пойдёшь санитаркой, полы мыть в поликлинике. Это если с медициной расстаться не сможешь. А сможешь — то и чудесно, потому что я тебя в медицине терплю сейчас исключительно по доброте своей и по просьбе одного нашего общего знакомого. Так что будь уверена — я за тобой наблюдаю очень пристально. Все твои истории, все дежурства, вообще всё, что ты делаешь, во сколько на работу и с работы идёшь — всё про тебя знаю. Будь тише воды, ниже травы — и, может быть, мне не придётся к тебе применять административные меры». Я, наверное, не очень точно всё это сейчас воспроизвела, но близко к тексту. Как смогла, так и запомнила, — дрожащим голосом выпалила всё это Кравец. — И говорила она, не моргая практически. Ни один мускул не дрогнул на лице, только губы шевелились. А в глазах чернота какая-то бездонная…
Платонов пока что не особенно разобрался, что же именно произошло между Кравец и начмедом, но то, что там скрывается какая-то личная драма двух женщин, было уже понятно. Он слегка кашлянул в паузе, давая понять, что остаётся на связи. Полина посмотрела на него и подмигнула:
— Непонятно ничего, да? А давайте, Виктор, никаких отчеств с этого дня? Я где-то внутри давно перешагнула несколько этапов нашего знакомства, поскольку это будет просто потерянное время. Бокал вина на чей-то день рожденья, беседа за столом на корпоративе, пара-тройка дежурств — всё это, безусловно сближает, но как-то не очень надёжно. А вот так, с места в карьер — почему бы и нет? Считайте, вместе бабушку похоронили, потом внезапная встреча на «Скорой» — и хватит уже предисловий, сидите и слушайте.
Полина протянула к нему руку ладонью вверх — предлагая то ли хлопнуть по ней, то ли пожать. Платонов осторожно протянул навстречу свою, обхватил её тонкие пальцы, сжал на пару секунд и с облегчением отпустил. Кравец была чертовски странной, неподдельно открытой — и это как располагало, так и настораживало.
