Правда, в последние годы их совместной жизни эту схему сильно покачнула религия, но только в глазах Платонова. Лишь он видел несоответствие подобного образа жизни и тех заповедей, что она пыталась понять. Сама же Лариса так не считала.
У неё вообще сформировался однобокий взгляд на православие. Она была не прочь существовать по христианским заповедям, но в первую очередь жить по ним должны были все остальные; а раз этого не происходит, то и она вроде как не сильно обязана. Её вообще поглотила почему-то именно обрядовая часть. Она была готова часами бить поклоны в храме, идти с иконой в руках крестным ходом, стоять в очереди за святой водой в жуткий мороз, мчаться за тысячу километров, чтобы прикоснуться губами к заезжим святыням, читать первоисточники с маркером в руках, но стоило Платонову опоздать с работы на пятнадцать минут, как ему на вполне понятном российскому офицеру языке объясняли все прегрешения, а именно — прелюбодеяние, ложь, гордыню и прочие бесовские наваждения. Виктор научился пропускать это мимо ушей, но когда заявления Ларисы чересчур противоречили банальной логике, он не выдерживал и делал какое-нибудь ехидное замечание. Сейчас он вспоминал эти моменты с не очень весёлой улыбкой, а тогда… Тогда можно было вычёркивать из жизни пару дней и миллион нервных клеток.
— Мы говорили о страхах, — напомнил Полине Платонов. Ему перестала нравиться эта беседа. Во-первых, он не понимал, почему она решила поделиться всем этим именно с ним; во-вторых, те воспоминания, что оказались сейчас разбуженными, были ему крайне неприятны.
— Точно, — сказала Кравец. — Понимаете, Виктор, она ушат грязи вылила на меня в надежде, что я буду защищаться, проявлю себя и свои намерения. А их нет, этих намерений. Совсем нет. Я его уже и простила, и забыла… Может, она надеялась, что выслушав её, тут же заявление на стол положу. А я не положу — у меня отец больной, за ним уход нужен… Специфический… Дорого всё это стоит, потому и работаю на двух работах, чтобы хоть как-то…
Дождь прекратился. Солнце выглядывать не торопилось, но в целом стало немного посветлей. Платонов ждал, когда Полина закончит свою мысль, но она словно зависла и не спешила продолжать. Чуть выше по склону, возле шлагбаума, крякнула в грубый клаксон «Скорая». Полина вздрогнула, наклонилась, чтобы получше разглядеть подъехавшую машину.
— Двадцать шестая… Это Милоградова Катя… в кардиологию, наверное. Соображает девочка. У нас там все на двух работах. Почти. Процентов восемьдесят. Потому что — а как иначе? У меня ведь не только отец требует внимания. Бывший муж к Ребровой свалил, а ипотеку мне оставил. Я психанула на разводе, потребовала жильё. Он с чистой душой взял и подарил мне свою половину. И уже через месяц после этого подарка я на своей шкуре почувствовала, в какой финансовой пропасти оказалась.
Платонов прекрасно её понимал. Сам он на ипотеку так и не решился, предпочитая снимать квартиру.
— Так что — стою я у неё в кабинете, слушаю весь этот… мягко скажем, негатив в свой адрес… И стало страшно, Виктор, за то, что я вот сейчас с этой ипотекой и папой больным останусь без работы, без нормальных денег. Просто потому, что муж сбежал к моей начальнице, а она свою территорию защищает, как львица. Он там, видите ли, где-то за спиной мне протекцию составляет, просит Реброву меня не трогать. И я хочу сказать что-то в оправдание, а в горле ком от обиды, от страха, и ещё потому, что сама я ни в чем не виновата, а оправдываться почему-то готова, как школьница…
— Отвратительное ощущение, — согласился Виктор. — В армии у командира на ковре частенько такое бывало: «Разберусь как следует, а накажу кого попало». Вроде и объяснить надо, что ты не виноват, но понимаешь, что тебя давно виноватым назначили. Только в горле что-то булькнет, ответишь: «Да, есть, так точно!», кругом марш и в выговоре расписался в административной части.
Кравец выслушала его, не поворачивая головы, и, когда он закончил, добавила:
— Я всё-таки захотела что-то сказать. Ну хоть что-то. Не так чтобы рот ей заткнуть и на место поставить, но… Может, равнодушие своё показать, а может, удивить как-то… И я сказала: «Успокойтесь, Анна Григорьевна, пользуйтесь моим бывшим мужем в полном объёме. Делить нам его не придётся. Тут гораздо более интересные мужчины есть, чем такое бесхребетное вторсырьё». И она уже собиралась от меня отвернуться, чтобы делами своими заняться — но смотрю, она замерла. «Это кто же здесь такой интересный?» — спрашивает. И я вижу, как она начмедом быть перестаёт прямо у меня на глазах. Опять Анька из общаги, с прищуром завистливым.
Виктор не успел ощутить, что беседа свернула куда-то совсем в другое русло, как Кравец добавила:
— Я взяла и сказала про вас. «Платонов из ожогового — очень даже ничего». И немного подробностей добавила, о которых в больнице знают.
— Это что за подробности? — спросил Виктор совершенно без какой-либо интонации. Всё, что он сейчас понимал — что его попытались втянуть в какую-то дамскую аферу.
