— Вот, например, своей дочери в шесть лет я поставил диагноз «Острый аппендицит» сам. Мне позвонили, попросили забрать её из садика, потому что она плачет и на живот жалуется. Прибежал, пощупал, убедился. Взял на руки и понёс в городскую больницу; благо, там от садика до приёмного отделения метров триста. Пока нёс, на ходу решил — а тогда я верил в лучшее, — что отдам ребёнка в руки медицины как системы, не буду мешать дежурной службе следовать диагностическим алгоритмам. Но этот самый алгоритм исполнял один хирург, с которым я вместе в общежитии жил и знаю, каким образом ему диплом достался, а второй, старший в бригаде — был просто, как это называется, «в дрова». Всё, что мне там хотелось — разбить великим диагностам морды. Всем вместе и каждому по отдельности. Когда твой ребёнок плачет от поломанной игрушки — это одно, но если причину этих слёз ты видишь рентгеновским взглядом через брюшную стенку — тут совсем другие механизмы работают…
— И чем кончилось? — спросил Москалёв.
— У тебя есть дочь? — одновременно с ним удивлённо уточнил Петрович.
Платонов не знал, кому отвечать, поэтому просто продолжил:
— Моей маме пришлось включать то самое видение медицины, что обозначилось в начале моего монолога. Пока я аккуратно подводил дежурную смену к мысли о правильном диагнозе, мама нашла телефон однокурсницы, единственного нормального детского хирурга в городе. Вызвала её, как оказалось, из отпуска. Попросила так, как можем попросить друг друга только мы, врачи. И она приехала — слава богу, отдыхала не в столицах, а на даче за городом. Всё кончилось хорошо. Быстрая и беспроблемная операция, маленький шовчик, выросший немножко вместе с дочерью за годы… А ведь кто-то так и не проходит этот фильтр под названием «приёмное отделение».
— Или «поликлиника», — добавил Лазарев. — Или «травмпункт».
— Или «Скорая», — присоединился к перечислению Москалёв. — Потому что это квест какой-то.
— Но мы всегда можем порекомендовать хороших врачей, — задумчиво сказал Виктор. — Мы им ассистировали. А они — нам.
— Я всё-таки хочу пару слов вставить насчёт ремесла, — Михаил встал с дивана и тоже направился делать себе кофе. — Просто кто-то умеет вырезать, например, по дереву. Его папа научил. А папу — его папа. У них династия. Они делают ложки и прочую красоту тысячу лет.
Из-за двери зашумел чайник, тихо хлопнула дверь холодильника, пикнула микроволновка — Москалёв решил заодно и пообедать.
— А вот я, например, — выглянув из двери, продолжил он после всех кухонных процедур, — я умею разрезать и зашить человека. И кожу умею пересаживать. Умею — и очень надеюсь, что сейчас никто против ничего не скажет — клинически мыслить, обследовать, ставить диагноз и назначать лечение. Меня этому научили преподаватели и коллеги, такие вот условные папа и дедушка. Кому-то, как тебе, Виктор, ещё и с родителями повезло, что уже вплотную подводит нас к мысли о ремесленной династии.
Платонов, вспомнив всех своих родственников-врачей, согласился с коллегой.
— Разве нет принципиальной разницы? — усомнился Лазарев. — Между деревянной ложкой и человеком всё-таки знак равенства поставить сложно.
— Вот мы и подошли к этой самой разнице, — поглядывая на таймер микроволновки, ответил Михаил. — Разница в том, что, если резчик по дереву откажется от своей работы, никто не умрёт, не будет страдать, не станет инвалидом или хроником. То есть у моего отказа последствий гораздо больше, и едва ли не любое из них может стать смертельным.
Микроволновка звонким колокольчиком оповестила всех о том, что еда разогрелась. Москалёв скрылся в комнате и спустя минуту вышел оттуда с пластиковым контейнером, наполненным ароматными котлетами, и чашкой кофе.
— Сейчас, господа, — он устроился за своим столом, положил аккуратно вилку на крышку контейнера. — Пожалуй, закончу свою мысль, а вы пускайте слюни от запаха котлет моей жены.
Он сделал глоток чая, поставил чашку и продолжил:
— Общество отнеслось к медикам своеобразно. Это самое общество в лице властных структур заявило — если у тебя есть знания, умения и навыки, критические для нашего здоровья и жизни, то ты обязан их использовать всегда и везде и не имеешь права от них отказываться. А если будешь делать что-то халатно, небрежно или предвзято, то мы тебя вообще на кол посадим…
Платонов слушал молча. Не согласиться с Москалёвым было нельзя.
— … Потом это самое общество — та самая безликая среда, что умеет управлять всем и вся вокруг, не имея конкретного имени, — общество решило, что люди, обладающие врачебными познаниями, должны быть какими-то особенными. Должны осознавать своё предназначение, верить в него, быть готовыми и днём, и ночью прийти на помощь, использовать свои знания бескорыстно, на благо всех и каждого…
Москалёв сам не выдержал запаха своих котлет, наколол одну из них на вилку и откусил.
