— Вы разведены, дочь у вас взрослая. В армии служили, а значит, сильный, уверенный, надёжный, — Полина не стремилась смотреть ему в глаза и говорила куда-то в руль; ей было, похоже, стыдно, но дело уже было сделано. — Анька помолчала немного, а потом как-то выдохнула, когда поняла, что бояться больше нечего, на дверь показала и отвернулась. Я ушла. Сюда, в машину. И тут уже у меня нервы сдали. Вы видели, как.
И только после этих слов она повернулась к нему. Взгляд, виноватый и заинтересованный одновременно, выжигал ему мозг.
— А страшно мне было не у неё в кабинете, Виктор, — произнесла она, чувствуя, как Платонову не очень уютно от этих признаний. — Страшно стало, когда вы в стекло постучали. Увидела вас — и показалось, что сейчас скажете: «Чего ты там, дура, про меня у Ребровой в кабинете наплела?!»
Виктор понял, что ком в горле уже пару минут не даёт нормально дышать. Он закашлялся в кулак, сильно, до рези, а потом нащупал у ноги сложенный зонт, открыл дверь автомобиля и вышел, сразу наступив прямо в глубокую лужу, но не заметил этого. Палец на ручке зонта машинально нажал кнопку; Платонов поднял его над головой, совершенно забыв, что дождя уже нет. Он ступал по склону в сторону автобусной остановки совершенно без каких-то чётких мыслей в голове. Широкие шаги быстро вымотали его, но он не снижал темпа и не замечал, что так и не сложил зонтик.
Он не мог до конца признаться себе, что сбежал из машины в том числе и потому, что слова Полины при всей их неожиданности оказались ему очень приятны. Мурашки памяти о старых служебных интригах морозили его до самого автобуса.
— Я буду писать в крайздрав, — сняв очки и протирая их не очень чистым платком, сказала немолодая женщина в бесформенном свитере. Без очков она видела, похоже, совсем плохо, потому что щурилась и говорила куда-то немного в сторону от Платонова. — Её просто загубили.
Наконец, очки приобрели необходимую ей прозрачность, она надела их, более точно сориентировалась в пространстве и пристально взглянула на Виктора.
— К ней три дня никто не подходил. Вообще. А мы ведь все медики. Мама у них в больнице почти сорок лет операционной сестрой отработала. Я там тоже давно, хоть и завстоловой. Младшая сестрёнка у меня в подчинении, диетсестра, — тут она указала в сторону женщины, что стояла у кресла-коляски, держа маму за руку. Моложе она Платонову совсем не показалась. — И вот такое к нам отношение.
Старшая сестра затрясла головой, злясь на того, кто не подходил к её маме три дня.
— Вот все выписки, — она протянула Платонову несколько листков бумаги, соединённых скрепкой. Виктор выхватил взглядом из эпикриза строки о диабете, об аллергии на амоксиклав, результаты вчерашних анализов и подошёл к пациентке. Бабушка смотрела на него усталыми глазами, в которых отражались несколько бессонных ночей.
Медсестра сняла промокшую гноем повязку. Платонов увидел гиперемированную стопу, язву между вторым и третьим пальцем (нехорошую, под черным струпом), покачал головой. Надев перчатки, он присел рядом с пациенткой, аккуратно пропальпировал тыл стопы, заглянул в межпальцевые промежутки, поморщился под маской от гнилостного запаха.
— Три дня никто не подходил… — задумчиво сказал он, поднявшись. — Вот в то, что три дня перевязки не делали — в это я охотно верю. А сколько всё продолжается?
Он повернулся к дочерям и вопросительно посмотрел на ту, что отдала ему выписку. Младшая дочь, похоже, была здесь просто для плачущей мебели, потому что она только всхлипывала, держа маму за руку, и глядела куда-то в сторону чугунной ванны в углу санпропускника. Виктор проследил её взгляд, увидел там на полу несколько грязных тряпок, которые кому-то, недавно отмытому здесь, служили одеждой, и указал на них санитарке. Та, чертыхнувшись, сгребла тряпки в мешок и вынесла. Платонов хотел, чтобы их прямо сразу бросили куда-нибудь в костёр у чёрного хода, но, к сожалению, такой способ утилизации больнице был неподвластен.
Старшая дочь проследила весь этот молчаливый диалог, дождалась его окончания и сказала:
— Мама три недели назад наступила на гвоздь. В частном доме живёт, отдельно от нас, ремонт затеяла. А рабочие побросали в коридоре всякую дребедень, вот и вышло так.
