Платонов, пока ему рассказывали всю историю болезни, наблюдал за пациенткой. Она с профессиональным любопытством, несмотря на боль в ноге, разглядывала всё вокруг — столы, каталки, ширму, шкафы с инструментарием и медикаментами. Растрёпанные седоватые волосы, глубоко посаженные глаза, сухие губы, которые она, как диабетик, часто облизывала… Одна из тысяч типичных ситуаций, когда родители в старости живут одни, а детям кажется, что мама и папа всё ещё в силе, что вот только вчера они делали сами ремонт, копали огород, ходили на рыбалку, водили автомобиль, а потом выясняется, что у одних отец уже с двухмесячными пролежнями после перелома шейки бедра, у других мама упала с кровати и встать не могла с пола неделю, так и ползала по квартире… И начинаются разговоры на тему: «Да вот только вчера к ней заходили, она нормальная была…»
— … Мы положили маму в районную больницу. Там вроде пролечили неплохо, выписали. Пять дней назад рядом с рубцом вот такое появилось, — она указала пальцем на язву стопы. — Мы опять в стационар… Она из-за боли не спит. А её не посмотрели после поступления ни разу, и ведь там заведующий — заслуженный врач, все его хвалят, только не очень понятно за что… Напишу в крайздрав, пусть им займутся. Загубили просто маму. Вот смотрите, — она достала телефон, — мы когда положили её, на видео сняли ногу… Вот…
Она ткнула пару раз в экран, показала Виктору не вполне чёткое видео ноги, где, в общем-то, можно было лишь понять, что гиперемия за прошедшие три дня наросла. Платонов пожал плечами, по внутренней связи позвонил в гнойную хирургию и предупредил о скором поступлении пациентки с диабетической стопой. Потом услышал жужжание телефона в кармане, посмотрел на экран. Реанимация. Их, ожоговая реанимация. Надо идти.
— В общем, вы тут без меня уже, — он махнул рукой сёстрам. — Оформят — буду ждать её в отделении. Надо идти, вызывают.
Уходя, он услышал:
— И здесь такие же. Три секунды посмотрел, два вопроса задал, и бегом. Надо про него тоже написать…
«Бумага всё стерпит», — сурово подумал на ходу Платонов. Потом вспомнил, к кому идёт, и окончательно помрачнел.
Русенцову Виктор совместно с реаниматологами лечил уже седьмые сутки. Он выполнил ей обширную двухэтапную эпифасциальную некрэктомию, убрав за два подхода практически все ожоговые струпы, и сейчас она находилась в той фазе, когда кровило каждый день, помногу и отовсюду. Хуже всего было то, что раневую поверхность сразу после операции прикрыли «Полипраном», который попутно обладал свойствами целлофана и удерживал в себе большие гематомы. О кровотечении становилось известно только тогда, когда оно выходило из берегов — за пределы повязки. Или когда повязку снимали в операционной, и по виду больших сгустков крови под раневым покрытием становилось ясно, почему периодически падал гемоглобин. Реаниматологи занимались ей, как и всегда, очень тщательно, переливали кровь, и в целом состояние не ухудшалось. Временами она приходила в сознание, но говорить с трахеостомой не пыталась, только водила глазами из стороны в сторону и пробовала шевелить руками и ногами.
Сестры стали фиксировать её, когда поняли, что она пытается выдернуть всё, что было в неё вставлено — трубки, катетеры. С тех пор, как желудочный зонд ей возвращали за сутки трижды, была дана команда привязывать руки. Это возымело эффект, проблемы с катетерами и зондами прекратились.
С кровотечениями Платонов тоже периодически справлялся, ожидая, когда пройдёт этот период и можно будет выполнить пересадку кожи. Пациентка привыкла к его посещениям, но каждый раз, когда под ногу ей подкладывали электрод, понимала, что сейчас будут снимать повязки и коагулировать, и начинала выкручивать руки из тряпочных ремней. Она то ли боялась, то ли, наоборот, хотела помочь — понять её не пытались, потому что это понимание ничего бы не изменило.
Во время работы Виктор молчал, стараясь не смотреть в глаза пациентке. Ему было жизненно необходимо делать всё максимально быстро и точно — чтобы поскорее уйти и не приходить сегодня второй раз. Получалось это далеко не всегда, чаще всего возня с сосудами продолжалась минут двадцать, до полной и гарантированной остановки кровотечения. Платонов принёс из дома налобный фонарик, оставил его в реанимации на подоконнике возле клинитрона — этот дополнительный источник света значительно ускорил все процедуры с Русенцовой, но даже с его помощью разглядеть что-то на спине было сложной задачей. Так что сейчас, идя по звонку из реанимации к Русенцовой, он не ждал ничего хорошего, вспоминая на ходу, прикатили коагулятор сегодня в реанимацию или нет.
Но всё оказалось несколько иначе. На посту в реанимации сидел Кириллов и играл в телефоне в какие-то шарики.
— Сейчас… Тридцать секунд, — он делал какие-то быстрые пассы пальцами по экрану. — Нельзя останавливаться…
Виктор послушно замер. Кириллов же спустя обозначенные тридцать с небольшим секунд торжествующе отбросил от себя телефон на диванчик.
