— Что это было? — он и так всё понял, нужно было всего лишь подтверждение.
— Меня звали Яна Долгая. Четыреста лет назад, я была верховным нунганом Нибиру. За то, что я не смогла убить своего возлюбленного, Нибиру хотел уничтожить мою душу, — она замолкает, а хрустальные слёзы всё катятся и катятся по её щекам. — Мать поймала мою душу отправленную в пустынные земли. Так я стала её ключом.
Ариф смотрел на неё слегка затуманенным взглядом, казалось, сейчас на него падает то, что люди называют осознанием.
— Я встретила тебя шестьдесят девятом, наверное и не помнишь?
Но он помнил… Девушка (или женщина) в белом костюме с неестественными аквамариновыми глазами… смотрела на него долго, а потом предложила взять на удачу амулет на кожаном ремешке…
— Помню…
— Я… опять влюбилась… — беспомощно смотрит на него, глаза совсем стали прозрачными. Захотелось провести по коже пальцем, убрать слёзы и просто дотронуться…
— В меня? — откуда он это узнал? Неизвестно, но много стало понятным.
— Да, — она чуть отстраняется от него. Зачем? Теперь он её никуда не отпустит. — Ты полюбил Женю, а я… не смогла спасти её!
Шустая громко всхлипывает и пытается дистанцироваться от Арифа, но ей не позволяют.
— Всегда знал, что с тобой что-то не так.
Лёгкий бриз, прохлада откидывает волосы странницы, а горящие глаза барса всё ближе и ближе. Он целует её отчаянно и злобно, получая свою безраздельную власть над эмоциями вечной пленницы обстоятельств. Седые волосы становятся платиновыми, лёгкие морщинки исчезают, и вот он уже оглядывая её перед новым страстным натиском, видит молодую, красивую женщину страстно отвечающую ему. Века — больше не помеха для этих двоих. Барс — получил своё. Ключ — получила своё.
Внутренний огонь сметает препятствия, и нет, я не превращаюсь в медведя… больше нет! У меня только одна цель — добраться до той, что сейчас пытается спрятаться в самый дальний угол клетки.
— Аня, Аня… не прячься, не бойся меня, слышишь, Ань? — я совсем близко к ней подобрался, шагаю медленно, будто боюсь спугнуть свою добычу. Коснуться бы, прижать бы к себе. Пусть потом раздирает грудную клетку или шею, что там ей больше по вкусу? — Я же тебе говорил… умру без тебя… помнишь? Ань?
Вижу вспыхнувшие недобрым огнём серые глаза, медленно превращающиеся в жёлтые с вертикальными зрачками. Она начала превращаться, мне надо успеть… просто коснуться её…
— Убирррррайсссся, Ванька, — маленькая моя, боится… боится мне вред причинить. Не знает, что я готов ко всему, лишь бы быть с ней, лишь бы снова почувствовать, что она не против! — Дурррак, идиотррр! Убирррайся!
Белый халатик или платьишко летит в сторону, она превращается. Я не отступаю, а потому что некуда! Смысла своего существования без неё не вижу. И если суждено погибнуть, почему бы не от её коготков?
Ещё секунда, и в стремительном полёте я ловлю в объятия пушистую, беленькую рысь. Её мелкая прихлебательница в этот раз молча и пассивно сидит в сторонке, даже отвернув морду, уже легче! Легко скручиваю лапки в руке, честно стараюсь не пережать, потому что силы во мне ооочень много, она, по-моему, даже из ушей подтекать начинает.
— Чудо моё пушистое, красаааавица, — ловлю кайф от недоумённого выражения морды возлюбленной.
Не знаю, сколько проходит мгновений, но личина зверя медленно исчезает, оставляя в моих руках Анюту. Вот и цвет глаз меняется на мой любимый серый, с желтыми искорками. Чуть отпускаю лапищи, ведь они тоже превращаются на глазах в тонкие ручки. Мордочка теряет оскал и растительность, передо мной лицо Индианы. Она смотрит заворожено и недоверчиво, хорошо, что больше не пытается вырваться или разодрать мне шею… очень хорошо!
— Impossibile et novis (от лат. невозможно и странно), — хрипло шепчет моя мурлыка. Её голос ещё не восстановился от рычания.
— Amor mirabilia operator (от лат. Любовь — творит чудеса), — шепчу ей в ответ в уже не пушистое ушко.
— Ты… выучил латынь? — первая улыбка за наши две первые встречи.
Я легонько устраиваю её на своих руках, перехватываю рукой ножки. Теперь Аня как в колыбели, колыбели из моих рук. Она робко протягивает руки к моей шее, опасливо оглядывая себя. Нет. Шёрстка больше не появляется. Как и ноготки не превращаются в когти.
— Да. Одна моя соседка постоянно щеголяла фразами, — не могу удержаться, опускаю лицо к её макушке и вдыхаю запах волос… несравненное блаженство! — Хотелось её уесть.
Неожиданно, моя рыська дёргается, пытаясь оглядеться. Я ни на что и ни на кого не обращаю внимания, мне просто очень хорошо с ней в моих руках. Может, вообще не выпускать?
— Ванька! Немедленно поставь меня на место и отвернись! — сейчас до Аньки дошло, что я невольно прикасаюсь к её обнажённой коже. До меня тоже…
Руки непроизвольно крепче сжимают полученное, я не хочу отпускать и упускать рыську.
— Что-то не получается, — ухмыляюсь ей, чуть отодвинувшись от личика. — Давай-ка я тебя унесу в свою берлогу.
В её глазах вспыхивает лёгкий шок, начинает потихоньку ёрзать, сдрыснуть решила, пушистожопенькая моя.
