Меня беспокоило, что Ранорий никак не обмолвился о произошедшем с Антаресом. Это же было такое большое и важное дело, я думал, что дэлар поэтому решил поговорить именно со мной. А оказалось, что лишь из-за доверия падших ко мне.
Дэларша стояла рядом сложив руки. Поймав мой взгляд, она холодно улыбнулась.
— Вечность все еще дает тебе время, Максимус. Все, как и раньше. Планы Вселенной на нас воистину загадочны, но ты хотя бы сможешь оказать Мастеру услугу.
Я нахмурился. Что-то в дэларше вдруг показалось мне странным.
— Ты… меня знаешь?
Она улыбнулась шире. Вокруг нее закружилась квинтэссенция — пара черных длинных тварей, напоминающих рыб из глубин океана.
— Не думал, что мою родную оболочку сохранят, чтобы душа могла вернуться в нее?
Сразу за этим под ногами зажегся свет. Я в потрясении вытаращился на дэларшу.
— Пусть Тьма тебя направит и хранит, — сказала на прощание Лэстрада.
Через несколько дней после аннигиляции Монсиса Фри пришла к Стефану. Он откликнулся из ванной комнаты, где громко шипела вода, слышались стук и скрип отмываемой посуды. Стеф сказал ей заходить и что он сейчас выйдет, чем смутил Фри. Она-то хотела просто быстро переговорить, не переступая порога комнаты.
Протекторша медленно прошла по полу, скорее казавшемуся минным полем. Вонь ацетона, которым Стефан оттирал краски от поверхностей, была едва выносима.
«
За все годы знакомства ей так и не удалось связать Стефа с его увлечением. Это просто не укладывалось в голове. Рука скользнула по блокнотам с набросками, расставленным на полках шкафа. Все были датированы, цифры уходили на десятки лет в прошлое, даже когда Фри еще на свете не было. Она почти решилась вытащить один, но тут в ванной раздались громкий треск и ругань. Протекторша дрогнула и ограничилась изучением угольных зарисовок, прикрепленных к пробковой доске. Дома, раздутые купола, шпили, повторение барельефов, будто Стеф пытался отточить мастерство или запомнить орнамент. Архитектура в его исполнении обретала характер. Но отчего-то Фри ощутила тоску, глядя на резкие, жирные черные линии и плотно закрашенные пятна.
Она заглядывала в эту комнату всего раз в жизни. И тогда же все пошло наперекосяк. Потому само пребывание здесь казалось неправильным, стены словно бы ее отторгали. Фри посмотрела на ту, где раньше был нарисован храм. Она хорошо запомнила его и ясное голубое небо. Фри на секунду вновь вернулась в тот день, когда в полной темноте увидела в дверном проеме Стефа, старательно, как в помешательстве замазывавшего свою работу унылой серой краской из ведра. Она до сих пор покрывала стену.
Наконец Фри открыла стеклянную дверь балкона, решив проветрить комнату, и обнаружила по ту сторону другой мольберт, поменьше. На одном из стульев, прямо на засохшей палитре, стояли пепельница и недопитая бутылка какой-то бурды. Пустые скрученные тюбики валялись по полу.
На холсте Стеф изобразил кусок крыши Соларума и одну из соседних башен на фоне луны. Рисовал он быстрыми мазками, даже слегка грубоватыми и неаккуратными. Но издалека создавался цельный великолепный образ, острые формы архитектуры казались точными, с резкой светотенью, которой в жизни не наблюдалось. Как и той мрачности, запечатленной Стефом на картине. И лишь в одном окне башни горел теплый огонек, казавшийся чуть светлее приглушенного небесного тела. Гнетущее чувство усиливалось. Фри никогда не интересовалась живописью и искусством в целом, не знала, как рассуждать о нем и как понимать, но не могла отделаться от липкого уныния, такого мрачного и душащего. Даже злого. Виной тому была не эта картина Стефа в отдельности, а то, что все его работы, собранные в одной комнате, давили на девушку.
Когда Стефан появился на балконе с парой стеклянных банок для кистей, то смущенно замер, переводя глаза с Фри на картину. Словно его застали за чем-то непотребным.
— Прости, наверное, не стоило без разрешения смотреть, — смутилась протекторша.
Стеф поставил банки на столик. На нем была старая толстовка в пятнах, видно, рабочая.
— Все в норме.
Фри снова покосилась на полотно.
— Почему архитектура? Ты всегда рисуешь в основном ее.
— С ней проще. — Он явно подыскивал слова. — Она честнее. Понятнее. Мне нравится эта прямота.
И все-таки Стефан растерялся. Фри виновато потупилась:
— Если хочешь, я больше об этом говорить не буду, можем выйти и…
— Да нет, я просто не привык, что кому-то интересно. И демонстрировать тоже не привык.
— Тогда зачем ты рисуешь, если не для того, чтобы высказаться и показать другим?
