Первый из этих пунктов имел в виду то обстоятельство, что югославское руководство, энергично претендовавшее на Триест и прилегающую область, до того принадлежавшие Италии, высказывало неудовлетворенность, когда СССР, поддерживавший югославские требования, но соотносивший возможности противостояния Западу в триестском вопросе с более крупными советскими целями на мировой арене, шел на компромиссы, нежелательные с югославской точки зрения113.
Как видно из позиции, выраженной при составлении в ЦК ВКП (б) упомянутых выше записок в конце августа 1947 г., в Москве не забывали о «неправильных» поползновениях Белграда отстаивать свои специфические цели вопреки интересам внешней политики, проводившейся Кремлем. Но конкретно в этой связи указывалось лишь на «недопустимо резкую» критику югославской печати в адрес Итальянской коммунистической партии (ИКП) и лично ее лидера Пальмиро Тольятти за их линию в триестском вопросе, не удовлетворявшую Белград12.
Второй пункт замечаний по поводу югославских внешнеполитических действий -о стремлении поставить КПЮ «в положение своеобразной „руководящей11 партии на Балканах»114 - содержал указание на два момента. Одним из них были резкие югославские демарши в конце 1946 г., в том числе и публично в прессе, в отношении болгарского руководства в связи с тем, что в опубликованном проекте конституции Болгарии не упоминалось о македонцах как национальном меньшинстве13. Позиция Белграда была связана с его стремлением к тому, чтобы болгарская часть Македонии была присоединена к югославской части, имевшей статус республики в составе федеративной Югославии. Другой момент, отмеченный в советской записке, касался стремления Белграда к объединению Албании с Югославией. В этой связи в записке делался в качестве основного вывод о югославском противодействии развитию советско-албанских контактов: «Руководители югославской компартии очень ревниво относятся к тому, что Албания стремится иметь непосредственные связи с Советским Союзом. По их мнению, Албания должна иметь связи с Советским Союзом только через югославское правительство»14.
Последнее непосредственно затрагивало советскую роль в «социалистическом лагере». Югославская позиция вытекала из того патронирующего положения, которое КПЮ занимала по отношению к КП Албании со времени войны и которое затем превратилось в патронирование югославского коммунистического режима над албанским. Советское руководство было еще в период войны осведомлено о таком положении и относилось к этому позитивно15. Сразу после войны связи между Москвой и Тираной также осуществлялись через югославов, в частности советские поставки вооружения16. На встрече с Тито в мае 1946 г. Сталин высказался за сохранение этого порядка. Одновременно он не возражал и против югославского стремления к включению Албании в федеративную Югославию, но предостерег от преждевременности такого шага до решения вопроса о Триесте17. Однако затем, особенно после визитов руководящих деятелей Албании в Москву в мае-июле 1947 г., стали устанавливаться и непосредственные советско-албанские связи, в частности в экономике, включая направление в Албанию советских хозяйственных специалистов. Это вызывало беспокойство югославов как нарушение их преимущественных позиций в Албании18. Из записок, составлявшихся в Отделе внешней политики ЦК ВКП (б) в конце августа 1947 г., видно, что югославские амбиции в Албании и особенно стремление держать связи Албании с СССР в своих руках оценивались Москвой отрицательно.
Однако из тех же документов видно, что упомянутые замечания по отдельным аспектам югославской внешнеполитической позиции отнюдь не определяли общую советскую оценку положения в Югославии и политики югославского руководства, а наоборот, в целом эта оценка была чрезвычайно высокой. И сама критика в адрес Белграда была очень умеренной в сравнении с куда более жесткими характеристиками ряда других восточноевропейских компартий19. Но если сравнительный анализ сделанных в записках оценок свидетельствует об отсутствии какого-либо особенно критического отношения к политике Белграда, то одно замечание по адресу югославского руководства было особым. Оно касалось вопроса, о котором не было и речи применительно к остальным странам советского блока: стремления одного из восточноевропейских коммунистических режимов играть руководящую роль по отношению к некоторым другим компартиям и «народным демократиям». Такое стремление противоречило отстаивавшейся Кремлем иерархической модели «лагеря» с одним центром в Москве.
