В советских верхах были очень чувствительны ко всему, в чем усматривали опасность нарушения этой иерархии. Как раз накануне того, как были составлены названные выше записки, Сталин остро отреагировал на появившееся вопреки советскому запрету заявление правительств Болгарии и Югославии от 1 августа 1947 г. о том, что они подготовили и согласовали, т.е. фактически парафировали, договор о дружбе, сотрудничестве и взаимопомощи. Москва, которую Тито через посла СССР, а коммунистический руководитель Болгарии Георгий Димитров телеграммой Сталину уведомили в начале июля о намерении подписать договор20, считала необходимым подождать с этим до мирного договора с Болгарией. И хотя мирный договор был подписан в феврале 1947 г., он еще не был ратифицирован. Поэтому Сталин 5 июля ответил Димитрову, что подписание болгаро-югославского договора следует отложить до вступления мирного договора в силу21.
Однако Димитров, считавший, что болгаро-югославский договор можно подписать, не дожидаясь ратификации мирного договора, и Тито, согласившийся с ним22, сочли тем не менее возможным парафировать договор и объявить об этом. Такой шаг означал нарушение указания Сталина. 12 августа он в идентичных посланиях, адресованных Тито и Димитрову, резко осудил их акцию23.
Этого оказалось достаточно, чтобы те дисциплинированно приняли критику и действовали дальше в вопросе о болгарско-югославском договоре в соответствии со сталинскими директивами24. Тем самым инцидент, сохранявшийся всеми тремя сторонами в тайне, был как будто исчерпан. Во всяком случае, в упомянутых выше записках, составленных в Отделе внешней политики ЦК ВКП (б) в августе 1947 г., он не фигурировал.
Что же касалось тех критических замечаний по поводу Югославии, которые содержались в записках, то до начала 1948 г. был только один случай продолжения такой критики, когда, имея в виду претензии Белграда к Москве в связи с триестским вопросом, в одном из проектов доклада А.А. Жданова, готовившегося для учредительного совещания Коминформа, говорилось о югославских «ошибках слева». Однако при доработке доклада это было вычеркнуто и в окончательный его вариант, зачитанный на совещании, не вошло25.
Позиция югославских делегатов на самом совещании в Шклярской Порембе (Польша), где был учрежден Коминформ, характеризовалась в сообщениях делегатов от ВКП (б), членов Политбюро А. А. Жданова и Г.М. Маленкова Сталину самым положительным образом26. Очень позитивно югославская политика оценивалась и после совещания -как в публичной советской пропаганде, в частности в установочных статьях в журнале «Большевик» в конце 1947 г.27, так и в записках, составленных в отделе внешней политики ЦК ВКП (б) в октябре 1947 г. и в январе 1948 г.28 Причем в этих записках, в отличие от той, что была написана в августе 1947 г., вообще отсутствовала критика.
Исследованные до сих пор архивные документы не содержат и данных о какой-либо видимой реакции Москвы на донесения советского посольства в Белграде, в которых югославская сторона обвинялась в «местном национализме», «национальной ограниченности». Подобные донесения, в которых в качестве доказательства говорилось о переоценке югославами значения и опыта собственной вооруженной борьбы 1941-1945 гг. и недооценке советского военного опыта, роли СССР в освобождении Югославии от оккупации, поступали от посольства и раньше29. Но осенью 1947 - в январе 1948 г. данного рода информация заметно ужесточилась. В частности такие обвинения посол А.И. Лаврентьев выдвинул в отношении самого Тито в связи с его докладом на II съезде Народного фронта Югославии 27 сентября 1947 г.30 Эта линия была продолжена в донесениях, которые Лаврентьев и советский военный атташе в Белграде генерал-майор Г.С. Сидорович направили в первой декаде января 1948 г. в Москву по поводу ряда выступлений Тито и ведущих югославских военных деятелей в конце декабря 1947 г. На сей раз в оценках, исходивших от посольства, говорилось даже о непонимании югославами «существа марксизма-ленинизма», отсутствии четкой идейно-политической ориентации, а действительно имевший место «вождизм» Тито противопоставлялся Лаврентьевым «законной» харизме Сталина31.
Мы уже имели случай ставить вопрос о том, чем были вызваны столь резкие сообщения Лаврентьева и Сидоровича и являлись ли они результатом их собственной инициативы или поощрялись, а то и прямо инспирировались кем-то в Москве32. Но изученные до сих пор архивные материалы не содержат на сей счет никаких данных. Из материалов видно лишь, что после получения в Москве шифровки Лаврентьева по поводу доклада, сделанного Тито на съезде Народного фронта, заведующий Отделом балканских стран МИД СССР А. А. Лаврищев 8 октября в докладной записке Молотову указал на тенденциозный характер утверждения посла, их несоответствие реальному содержанию того, что сказал Тито33.
