Получив телеграмму, Тито написал датированное 18 марта письмо Молотову, в котором предложил как можно скорее продолжить переговоры по вопросам экономического и военного сотрудничества64. Однако то ли телеграмма Молотова от 13 марта была всего лишь краткой тактической паузой перед советским ударом, то ли за эти дни в Кремле решили больше не ждать, но Тито еще не успел отправить свое письмо, как советское посольство вручило ему новую телеграмму Молотова, датированную 18 марта. В ней говорилось, что югославский отказ предоставить советским представителям запрашиваемую ими информацию об экономике Югославии правительство СССР рассматривает «как акт недоверия к советским работникам в Югославии и как проявление недружелюбия в отношении СССР», а потому немедленно отзывает всех советских гражданских специалистов, работавших в Югославии. Одновременно Тито был уведомлен и о немедленном отзыве из Югославии всех советских военных советников и инструкторов65.
В тот же день, 18 марта, Отдел внешней политики ЦК ВКП(б) представил Суслову подготовленную по заданию руководства обширную записку «Об антимарксистских установках руководителей компартии Югославии в вопросах внешней и внутренней политики». В ней югославские лидеры обвинялись в том, что при определении практических задач и перспектив развития они «игнорируют марксистско-ленинскую теорию и не пользуются ею как руководством к действию»; проявляют «неправильное, недоброжелательное отношение» к СССР и ВКП(б) - «испытанному и признанному руководителю всех прогрессивных антиимпериалистических сил мира»; недооценивают трудности строительства социализма в Югославии, в частности возможности роста кулачества, из-за чего допускают «оппортунизм в политике по отношению к кулаку»; проводят, «по существу, ликвидаторскую политику» в организационном построении КПЮ, «растворение партии в Народном фронте»; «опьяненные успехами в деле укрепления народнодемократического государства и создания предпосылок для социалистического строительства, ... переоценивают свои достижения и допускают элементы авантюризма в оценке своих дальнейших перспектив и в проведении внешней политики, претендуя на руководящую роль на Балканах и в придунайских странах»66.
Частично в этих обвинениях использовалось то, что содержалось в упоминавшихся выше донесениях Лаврентьева и Сидоровича, частично - крайне ужесточались критические замечания, извлеченные из августовской записки 1947 г. Но в целом утверждения об «антимарксистских установках», особенно во внутренней политике югославского руководства, содержавшиеся в записке от 18 марта, решительно противоречили прежним оценкам, которые были даны как в записке от августа 1947 г., так и в отмечавшихся нами записках, составленных в октябре 1947 г. и в январе 1948 г. О подавляющем большинстве обвинений не было раньше и речи. А то, что в записке от 18 марта инкриминировалось югославскому руководству как «растворение партии в Народном фронте», объяснялось, как мы помним, в августовской записке 1947 г. лишь «своеобразной тактической линией» и никакой критике не подвергалось. Наряду с отзывом из Югославии гражданских и военных специалистов, подготовка записки от 18 марта свидетельствовала о принятом в Кремле решении прибегнуть к радикальным мерам для пресечения белградской «крамолы», в том числе употребив испытанный прием - сфабрикованные политико-идеологические обвинения.
Заготовка, сделанная в записке от 18 марта, была пущена в ход не сразу - в Кремле ждали реакции Белграда на отзыв советских специалистов. В ответе на телеграмму Молотова относительно отзыва, написанном 20 марта, Тито не проявил никаких признаков покаяния, а отвел обвинения в недружелюбии к СССР и, как равный с Москвой, высказался за устранение всего, что мешает дружественным отношениям между двумя странами67. Хотя 25 марта Кардель просил Лаврентьева об оставлении в Югославии хотя бы части гражданских специалистов68, из ответа Тито, полученного Молотовым 24 марта от югославского посла в СССР Поповича, было очевидно, что первый советский удар не заставил югославское руководство сдаться, признав себя виновным. А только последнее, как видно из беседы Молотова с Поповичем, устраивало Кремль69.
И тогда был нанесен следующий удар: 27 марта на имя Тито и ЦК КПЮ было направлено письмо, составленное на основе записки от 18 марта и подписанное от имени ЦК ВКП(б) Сталиным и Молотовым. В нем югославскому руководству инкриминировались антисоветская линия, оппортунистические ошибки, ревизия важнейших положений марксизма-ленинизма70. В сущности, Белграду объявлялась, хотя пока и скрытно от внешнего мира, острая политико-идеологическая борьба. Характерно, что, когда 31 марта в Кремле рассматривался вопрос о присуждении Сталинских премий, Сталин счел невозможным отметить премией книгу стихов известного поэта Николая Тихонова, занимавшего привилегированное положение, только из-за ее югославской тематики71.
