Белград, поставленный перед выбором между полной сдачей на милость или немилость кремлевского властителя и решительной защитой своих позиций, отверг обвинения и сам предъявил советской стороне счет за действия, направленные против Югославии. Это было сделано в ответном письме Сталину и Молотову от 13 апреля, которое подписали от имени ЦК КПЮ Тито и Кардель и которое утвердил пленум ЦК КПЮ, состоявшийся 12-13 апреля72. Результатом стало дальнейшее усиление враждебности Москвы. 23 апреля через Лаврентьева правительство Югославии было уведомлено о разрыве советской стороной двустороннего протокола о консультациях от 11 февраля 1948 г. В качестве формального повода было использовано то обстоятельство, что месяцем раньше в ответ на публичное выступление США, Англии и Франции за пересмотр мирного договора с Италией в отношении Триеста югославское правительство заявило о своей позиции по этому вопросу, не проконсультировавшись предварительно с Москвой73. Хотя югославы пошли на то, чтобы частично согласиться с изъяном в своих действиях в этом случае, тем не менее их обращения к СССР с предложением не разрывать протокол остались безрезультатными74.
24 апреля было оформлено решение Политбюро ЦК ВКП(б), предписывавшее задержать отправку в Югославию технического имущества, которое предназначалось в качестве взноса СССР в совместные акционерные советско-югославские авиационное и пароходное общества, и отменить посылку советских специалистов для работы по строительству судоремонтного завода пароходного общества75. Параллельно шло еще большее ужесточение политико-идеологических обвинений: это было сделано в письмах за подписями Сталина и Молотова в адрес ЦК КПЮ от 4 и 22 мая. Югославским руководителям приписывался уже отход от марксизма-ленинизма, переход к национализму, их позиция зачислялась в один ряд со взглядами Бернштейна, меньшевиков, Бухарина, делались сравнения с Троцким76.
В этой секретной переписке советская сторона ни словом не упоминала, однако, о претензиях к югославскому руководству по части балканской политики Белграда, т.е. об основных непосредственных причинах, вызвавших кризис в советско-югославских отношениях. А общие политико-идеологические обвинения в оппортунизме и отходе от марксизма-ленинизма не соответствовали реалиям ни внутренней, ни внешней политики коммунистического режима Югославии. Действительности отвечало лишь то, что говорилось в советских письмах об антидемократических порядках внутри КПЮ и о полусекретном характере ее деятельности. Но заботой Кремля была, конечно, отнюдь не демократия в КПЮ, и это обвинение призвано было лишь подкрепить общую атаку на югославское руководство.
В Москве, начиная эту атаку, рассчитывали, помимо прочего, на перспективу использования, во-первых, советского влияния в самой КПЮ, в том числе и среди ее видных деятелей, во-вторых, - давления с помощью Коминформа.
Первое было, в частности, связано с позицией упоминавшегося выше Жуйовича, поддерживавшего негласную связь с посольством СССР в Белграде и обсуждавшего с советскими дипломатами возможности шагов, направленных против линии Тито и его ближайшего окружения77. Но открытое выступление, на которое решился Жуйович на пленуме ЦК КПЮ 12-13 апреля, не дало никаких результатов, он остался в одиночестве и был исключен из ЦК78. Позже его исключили из партии и 7 мая арестовали. Вопрос об аресте Жуйовича, а также другого видного деятеля КПЮ А. Хебранга, которого Тито обвинил заодно с Жуйовичем (судя по ряду данных, безосновательно), стал в июне 1948 г. накануне второго совещания Коминформа, предметом особенно острой переписки между советским и югославским руководством79. Однако до совещания Коминформа никаких других выступлений внутри КПЮ против позиции югославской верхушки во главе с Тито организовать не удалось.
Что же касалось Коминформа, то он был задействован сразу: свое первое письмо от 27 марта советская сторона, не уведомляя об этом Белград, тут же разослала лидерам восточноевропейских компартий, входивших в Коминформ80. Они должны были последовать за Москвой и присоединиться к осуждению югославов. А этим, с одной стороны, усиливалось политическое давление на югославское руководство, с другой - возникал серьезный дополнительный инструмент воздействия на самих коммунистических деятелей остальных стран Восточной Европы, положение в которых также тревожило Кремль.
