— Но однажды он и его отряд не сумел сдержать особо крупную тварь, что прорвалась сквозь их заслоны, собрав по пути кровавую дань. Их отряд был уже потрепан схватками, потерял много крови и нуждался в отдыхе, но их снова бросили в бой и… они не справились. Тварь прорвалась сквозь их ряды и скрылась в глубоких водах. И тогда к ним, едва стоящим после битвы, к израненным и смертельно уставшим, прибыл один из юных князьков и обвинил их в трусости и нежелании следовать кодексу смерти. Он стоял там, этот никогда не бывавший в настоящей схватке князек, похлопывал ладонью по золотым ножнам и поливал грязью истекающих кровью воинов. А потом тот юнец приказал всем из отряда прадеда и ему самому совершить искупительное самоубийство — вспороть себе животы. Прямо здесь. Сейчас. Даже не дав повидаться с семьями. Что ж… мой прадед вспорол живот — но не себе, а тому князьку. Они положили там всех, после чего вернулись в селение ночью, перерезали еще немало глоток и, вместе с наложницами, они бежали с островов. После долгих скитаний они прибыли в руины древнего города да так здесь и остались. Мой прадед был один из тех, кто помог этому городу подняться из развалин, отвоевать свою независимость и приобрести величие… он прожил долгую жизнь… успев наплодить с десяток детишек, воспитать внуков и сумев передать хоть что-то правнукам…
— Уже можно в восторге биться головой о стол? Или ты еще не кончил поминальную речь?
— Я запомнил не только его рассказы, чужак. Но и то, как он любил отвечать едкими обидными насмешками… как он отгонял от себя всех, кто хотел сблизиться с ним…
— Сильно же его внучата достали…
— Вот и ты все также шутки шутишь, чужак Ба-ар. А мудрые люди говорят, что тот, кто вечно огрызается насмешками и зло скалит клыки, пытается так спрятать свою жестоко обожженную искромсанную душу, что не хочет заживать и никак не может найти покоя, корчась в агонии…
— Или просто не хочет слушать глупые стариковские россказни…
— Или просто не хочет слушать глупые россказни страдающего бессонницей старика — согласился со мной повар и подбросил в очаг еще одну ветвь — Говядина вечером?
— Говядина вечером.
— Деньги вперед.
— Держи, потомок мятежного самурая — усмехнулся я, выкладывая на исцарапанную столешницу еще десяток песо — И не забудь про чеснок…
На работу я вернулся вовремя и успел второй раз позавтракать лепешками с мясным паштетом, прежде чем за мной явился однорукий посыльный, обрушивший на меня водопад слов. Сам того не желая, всего за минуту я узнал, что он потерял руку во время швартовки баржи к причалу, когда конечность оказалась между бортом и каменной стеной, что ночью была большая пьяная драка, но все обошлось малой кровью и что сегодня опять сопровождение грузов, но дневное и отправление через четверть часа, а еще вчера две девки перепили и устроили танцы нагишом на крыше. Вывалив это, он многообещающе улыбнулся, набрал в грудь побольше воздуха, открыл рот пошире… и я с легкостью отправил в его ротовое отверстие обильно смоченную в острейшем огненном соусе свернутую кукурузную лепешку. Он машинально жеванул, попытался избавиться от кукурузного кляпа языком и тут его наконец пришпарило и он мелко запрыгал на одном месте, в то время как я ласково держал его за плечо, продолжая вдавливать лепешку глубже. Выдержав паузу, я убрал руку и опустился на свое место — надо же дожрать яичницу. За моей спиной булькало, хрюкало, стонало, тихо ржали сидящие за соседними столами работяги, а я спокойно жевал. И только когда я уже доел и поднялся, красный и потный посыльный, с трудом ворочая онемевшими слюнявыми губами, сообщил, что мне надо заглянуть наверх к самому главному. Похлопав трудягу по плечу, я прихватил тарелку с горой оладий и потопал собираться на работу. Насчет «заглянуть наверх» я долго думать не стал — тут и так все ясно.
И я не ошибся.
Самого дона Кабреро я не увидел, а стоящий у его дверей неплохо вооруженный крепкий молчаливый парень просто кивнул на небольшой сверток на столике у стены. Внутри обнаружилось мое недавно сданное оружие, кожаный кисет с тремя золотыми монетами и бутылка явно неплохой текилы. Со всем этим я и отправился к причалу, а еще через десяток минут мы уже медленно двигались по центру канала, направляясь к восточной окраине Церры — в сторону открытого океана.
Опять я движусь не в том направлении — мне-то надо на север.
Но если глянуть на ситуацию шире, то я двигаюсь правильно… я двигаюсь правильно…
Глава девятая.
Конвой барж попал в болтанку волн и ветра открытого океана. Через час половина команды блевала, еще треть уже отблевалась и лежала смирно, пуча мутные очи на солнце и явно мечтая сдохнуть. Остальные держались — и я был среди них.
