Иммали льет слезы над мировым горем и говорит Мельмоту: «Ты научил меня радости страданья». И здесь снова слышен отголосок слов, сказанных ею ранее о горечи познания, потому что она признается: «Я плачу, и слезы мои для меня отрада». Мельмот раскрыл ей более богатый спектр чувств, чем те, что она знала, когда «умела только улыбаться», и одна из новых красок, которые проступили на ее эмоциональной палитре, — это любовь. Из-за охватившей ее любви она вдруг начинает бояться буйства стихий — возможно, отчасти из‐за «мистического страха, который всегда потрясает глубины сердца того, кто осмелился любить»[826]. Она говорит своему сумрачному наставнику, что любит его, потому что он научил ее «думать, чувствовать, плакать»[827]. Поэтому трудно однозначно отрицательно оценить ту инициацию, которую устроил ей Мельмот. В конце концов, она научилась любить и открыла для себя калейдоскоп чувств. Кроме того, несмотря на оговорки Метьюрина, Мельмот все же изрекает неудобную и трудную, но все-таки правду, и потому он не похож на лживого соблазнителя. Собственно, он всегда говорит правду и служит своего рода голосом культурной критики — совсем как неоднозначный Люцифер в Байроновом «Каине», опубликованном через год после выхода «Мельмота». Теперь Иммали косвенным образом предается своеобразному сатанизму, поскольку все ее чувства сосредоточились «на избраннике ее сердца, в котором она так обманулась», — Мельмоте, выступающем в этой истории, в той или иной степени, в роли Сатаны. А еще, чуть ли не напрямую поклявшись в верности Сатане, она говорит Мельмоту: «Я не знаю, кому ты служишь, но ему буду служить и я»[828].
Позднее Иммали возвращается к своим родным в Испанию. Мельмот снова находит ее, и они тайно встречаются — несложно догадаться где — в саду. Иммали собираются выдать замуж против ее воли, она даже не знает, за кого. Мельмот предложил ей бежать: «Говори, приходить мне сюда завтра ночью в этот же час, чтобы помочь тебе обрести свободу и… — он хотел добавить „спасение“, но голос его дрогнул»[829]. Иными словами, Мельмот — в истинно сатаническом духе — предлагает ей свободу, но отнюдь не уютное спасение. С тех пор как Иммали вернулась в Испанию, ее не выпускают за пределы сада — совсем как Викторию в «Зофлойе». Скиталец, ее любимый, предлагает свободу от тесного и гнетущего существования в райском саду ее глубоко набожного семейства. Важно отметить, что и в «Зофлойе», и в «Мельмоте» сад выступает явным символом заточения, неволи, а вовсе не невинной радости. И потому побег из сада — то есть грехопадение — нельзя расценивать как нечто само по себе дурное, пусть даже те средства, которыми этот побег осуществляется в «Мельмоте», то есть помощь символического Сатаны, и не сулят беглянке в дальнейшем ничего хорошего. Для Иммали последствия ее дерзкого непослушания оказываются поистине ужасными: в конце концов инквизиция хватает ее и бросает в темницу за то, что она посмела выйти замуж за Мельмота и родить от него ребенка. Но тут хочется спросить: намного ли счастливее оказалась бы ее жизнь, если бы она покорилась воле родных? Сама логика этой истории не позволяет ответить на такой вопрос положительно.
